«Папа, уступи квартиру — ты уже прожил свою жизнь». С этими словами дочь захлопнула дверь…

Изабелла стояла на пороге, холодно глядя ему в глаза. Она была его единственной дочерью и последней опорой в этом мире, где всё казалось ему чужим и опустевшим, особенно после того как ушла Наталья, его жена. Их тихая московская квартира стала обителью воспоминаний и невысказанных слов.

С каждым днём жизнь становилась серой как бетонные стены. Работа — вот единственное, что удерживало его от полного отчаяния. Когда силы ещё были, он каждое утро спешил на троллейбус, чтобы хоть на несколько часов сбежать от звенящей тишины своего дома. Сын Миша и дочь Изабелла почти исчезли из его жизни, изредка звонили, но чаще всего была лишь тишина в трубке. Он бродил по улицам Москвы в поисках знакомых лиц, пытаясь утешить себя тем, что он ещё кому-то нужен.

Он часто вспоминал Наталью, думал как хотел бы поговорить, попросить прощения. В угаснувшей душе шла вечная борьба между любовью и упрямством.

Один единственный раз, когда Изабелла пришла, сердце его дрогнуло. Он приготовил её любимые булочки, заварил крепкий чай — всё, как в старые времена. Но её визит оказался совсем иным.

— Папа, — сказала она без лишних предисловий, — тебе не нужна такая большая квартира. Продай её и купи себе маленькую. А деньги отдам мне, мне нужнее.

Он пытался заговорить, но её глаза были ледяны и не допускали сомнений.

— Я здесь не для торга, папа. Это честно. Ты ведь уже не молод, зачем тебе столько места? — её голос был как грубый камень.

— Когда ты снова зайдёшь? — тихо спросил он, не узнав себя.

— На твои похороны, — бросила она, обуваясь.

Дверь захлопнулась, и всё застыло. Он сполз на пол, борясь с болью, захлестнувшей его сердце. Лежал так, потерянный, без еды, без надежды, пока силы совсем не оставили его. Наконец, он позвонил сыну.

— Миша… мне плохо, — умолял он.

Ответ был коротким:

— Пап, извини, мне тоже деньги нужны. Зачем тебе большая квартира? Я приезду, если ты её продашь.

Потом — молчание. И оно гудело в ушах, оставляя в душе пустоту. Он понимал, что дети стали чужими людьми.

На следующий день он зашёл в аптеку и встретил брата Натальи. Узнал, что она в Италии, устроила свою жизнь. «Счастлива…» Эти слова резали больше, чем он предполагал. Он не был против, он понимал, но не мог примириться с собственной пустотой.

На следующее утро он одел старое пальто, вышел в дождливую московскую ненастную погоду, сел на скамейку в парке. Закрыл глаза, и сердце сделало последний рывок.

Тепрь же его душа, уставшая от боли и предательства, устремилась туда, где её не просят отдать последнее. Туда, где она вновь услышит: «Папа, я скучала…» Но это было уже не здесь.