Мой путь до этой точки

Палата пропиталась запахом дешёвых лекарств, тушёной капусты и затхлости — такой густой, что казалось, её можно резать ножом. Лидия Семёновна сидела на краеху кровати, теребя край выцветшего халата — того самого, в котором когда-то пила утренний чай на кухне своего дома. Там, где ещё оставались тёплые воспоминания…

Рядом, на соседней койке, сидела женщина лет на двадцать старше, неподвижная, как каменная баба. Её потухший взгляд упирался в стену, будто сквозь неё можно было разглядеть другую жизнь.

Внезапно старуха поднялась, опёрлась на спинку стула и пододвинула его к Лидии.

— Лидочка, расскажи… как ты сюда попала? — прошептала она, с трудом опускаясь рядом. В её мутных глазах светилась та же беспомощность, что у заброшенного ребёнка. Как будто не старуха перед Лидией, а девочка, которую жизнь давно перестала жалеть.

Лидия хотела отмахнуться. Сказать, что бесполезно, что всё равно не услышит, не запомнит. Но вдруг — заговорила. Потому что впервые за долгие годы кто-то хотел её слушать.

— Всё началось с тишины… — голос её задрожал. — Сперва Витя звонил реже. То работа, то Катю в кружок везти, то просто некогда. Его жена, Таня, и раньше-то меня терпеть не могла. А внучка Алёнка… ну что с неё взять? Детям не до стариков. Я понимаю.

Соседка кивала, наклонившись ближе, будто ловила каждое слово. Она уже четыре года в этом доме престарелых — и каждая история звучала для неё как своя.

— Потом перестали поздравлять. Прошёл мой день рождения — как будто его не было. Потом — Восьмое марта. Потом — даже Новый год. А я… я ждала. Пирог испекла, с вишней, как Витек в детстве любил. Скатерть постелила, портрет поставила. Тот, где он мальчишкой, в трусах, на Волге. А я рядом — молодая, улыбаюсь. Смотрю на фото и думаю: ну должны же приехать. Обещали же.

Лидия сжала кулаки. В уголках глаз заблестели слёзы. Соседка осторожно коснулась её руки.

— Приехали. Поздно. Стоят в прихожей, Витя в пол смотрит. «Мама, — говорит, — мы тут подумали…» А дальше — будто в тумане. Только его слова отдавались, как гвозди в гроб: «Алёне своя комната нужна. А тебе… тут лучше. Уход, врачи, режим…»

— И что ты ответила? — выдохнула старуха.

— А что я могла? — Лидия горько усмехнулась. — Я онемела. Только шептала: «Я же… я же…» А они уже всё решили. Грузчики. Коробки. Мой буфет — тот, с витыми ножками, — уносят. Я тянусь, а Алёнка в телефоне уткнулась. Ни взгляда. Ни «пока», ни «спасибо». Будто меня и не было.

— А сейчас? Хоть звонят?

— Вчера Витя позвонил, — Лидия сжала губы. — Спросил: «Как ты там?» А я ему: «Помнишь, как в грозу ко мне под одеяло прятался? Трясся, как заяц…» А он: «Не помню». Вот так. Не помнит. Или не хочет.

Соседка взяла её руку — тёплую, узловатую, с жёлтыми пятнами. Молчала.

— А самое… смешное знаешь? — Лидия закашлялась. — Квартиру, говорит, сдают. Деньги — на Алёнкины курсы. А пока, мол, пусть не пустует. Там теперь салон красоты. «Лаванда», кажется. Представляешь? Там, где стоял мой сервант, теперь барышни ногти наращивают…

За окном закат разливался багрянцем. В коридоре скрипела тележка с ужином. Тишина давила, как тяжёлое одеяло.

— Но я-то помню, — прошептала Лидия Семёновна. — Всё. Как первый зуб, как ночами Вите пела, как он тройку по математике принёс и ревел. Как думала: вырастет — будет счастлив. Всё отдала, всю себя. А теперь… теперь я просто лишняя.

Соседка молча притянула её к себе, прижала к костлявому плеху. Её пальцы — такие же, как у матери Лидии когда-то. Шершавые, тёплые. Могли утешить — но не вернуть того, что потеряно.

Они сидели в полумраке, среди запахов больничного рациона и старости. Между прошлым, где ещё было тепло, и настоящим — холодным, как зимний подъезд.

…И лишь одна мысль сверлила мозг:

А вдруг они всё же вспомнят?