Исчезни и не мешай: Последнее путешествие матери

Прожили они с Иваном Петровичем жизнь долгую, неровную, как степная дорога — то ухаб, то пригорок, то солнце печёт, то дождь хлещет. Галина Семёновна всегда знала: есть рядом муж — и любая беда по плечу. Вместе прошли больше сорока лет. Нищету, пожар, похоронили двоих старших сыновей… Сколько вынесли — и всё молча, крепко держась друг за друга. Остался у них только младшенький — Алёшенька. Радость последняя, надежда. Вырос, университет окончил, уехал в большой город — в Самару. Письма писал часто, приезжал редко, но Галина понимала — дела, заботы, не зря же сын стал «важным человеком».

Когда Иван Петрович умер — сердце не вытерпело февральской вьюги — Галина осиротела насовсем. Дом в селе стал пустым и глухим, снег на крышу ложился, как саван. Алексей настоял — забрал мать в город, в квартиру, купленную после свадьбы с новой женой — яркой, дерзкой женщиной по имени Алина.

Квартира — хоть музей: пять комнат, паркет лоснится, вся техника заграничная, даже чайник на английском болтает. Но для Галины всё было чужим. Даже воздух. Из всех комнат ей выделили одну, в самом конце коридора. Вроде и не тюрьма, но и не дом. Сидела там тихо, как тень, боясь лишний раз вздохнуть.

— Ты только не мешай, — шептал Алексей, — Алине тяжело, она не привыкла к посторонним в доме.

Галина молчала. Вообще молчала почти всегда. Сын заходил иногда поговорить, но редко. А Алина… будто и не замечала её. Порой проходила с таким лицом, словно наткнулась на пятно грязи.

Однажды Алексей позвал мать к ужину. Галина переоделась, причёсалась, села за стол. А Алина, разливая вино, громко, с натянутой улыбкой сказала:

— Ну вот, и реликт к нам присоединился! Вы хоть знаете, как пультом от телевизора пользоваться? Или у вас в деревне до сих пор лаптем щи хлебают?

Смех её звенел, как разбитый хрусталь. Алексей промолчал. Галина опустила глаза.

Потом был разговор, который она не должна была слышать. Но услышала.

— Алёш, ну сколько это продлится?! Мне стыдно! Друзья ко мне не ходят — боятся этой тени, что шаркает по коридору!
— Ну, она же ничего не делает… сидит тихо…
— А мне сам факт её существования мешает! Ей сколько, девяносто? Пусть тихо умрёт и не мешает нам жить!
— Ты что несешь?! Это же мать!
— Да что она тебе дала, эта «мать»? Бездомного кота тоже можно кормить, но жить с ним никто не станет!

Галина закрыла уши руками. Долго сидела так, в темноте. Душа её стонала. Она думала, что воспитала человека… всё отдала. А оказалось — мешает.

Не спала до рассвета. Перебирала мысли, вещи, воспоминания. Деньги от продажи дома, что в банке лежали, хотела сыну отдать — думала, ипотеку погасит. Но он сказал: «Мама, ну что ты, мы всё за наличные берём».

В ту ночь она решила. Уйдёт. Тихо, без упрёков. Как и жила.

Собрала узелок: платок, молитвослов, тёплую кофту да немного денег. Выйти смогла так, что даже пол не скрипнул. Долго брела по улицам, пока не вышла на вокзал. Купила билет на электричку. А там — до монастыря под Сергиевым Посадом.

Слышала она об этом месте давно. Читала когда-то в церковной листовке, да всё боялась — вдруг сыну понадобится, внуков нянчить. Но внуков не было. И не нужна она была никому.

В монастыре её приняли как родную. Не спрашивали лишнего. Просто обняли и сказали: «Поживи у нас. Господь управит».

Сначала дали келью простую. Поставили икону, кровать, одеяло. Потом в помощницы дали молодую послушницу — Анфису. Девушка помогала ходить, молитвы читала вслух, чай приносила. Галина отдала монастырю всё, что было — и деньги, и крестик, и шаль, что бабушка ей связала. Всё — за тишину, за покой.

И тут она впервые за многие годы почувствовала себя не обузой, не тенью, а просто человеком. Тёплый свет лампад, запах ладана, тишина… Всё это лечило душу. Сидела у окна, вязала варежки, молитвы читала. В храме ставила свечку за упокой Ивана. За здравие Алексея. Даже за Алину.
— Прости их, Господи, — шептала. — Не ведают, что творят.

Через год, когда последние листья падали с монастырских берёз, Галина приняла постриг. Имя ей дали — монахиня Феврония.

Ушла она тихо, в январе. Утром, после службы. С улыбкой. Так и нашли её в келье — руки сложены, глаза закрыты, свеча догорела до конца.

На похороны Алексей не приехал. Деньги прислал. А в монастыре сказали: «Феврония была нам матерью. Мы сами её проводим».

Теперь над её могилой — простой деревянный крест. Греется на солнце старый кот, которого Галина подкармливала. И кажется, будто ветер в вершинах сосен шепчет:

«Пропади и не мешай…» — нет, не пропала, матушка. Ты — обрела покой.