«Ты кормил меня обещаниями, а он — ужином»: как герой потерял всё

«Ты кормил меня обещаниями, а он — щами»: как Игорь остался у разбитого корыта

Игорь нервно шагал по тесной кухне, будто медведь в берлоге. То поглаживал ладони, то передвигал солонку, то поправлял висящий криво половник — искал хоть какую-то точку опоры в этом ненавистном ему быту. В голове крутилось: «Надо решить. Хватит. Терпения больше нет».

Анфиса, конечно, заплачет. Будет умолять, клясться, что исправится. Расскажет, как выматывается на работе. Но он-то знал правду: конец. Их семья давно рассыпалась, как старый пряник. Остались лишь общая ипотека да холодильник, скрепляющий их, как скотч разваливающуюся коробку. Без любви. Без тепла. Даже без привычной злости — одна пустота.

Зазвенел ключ в замке. Игорь вдохнул полной грудью — будто перед прыжком в ледяную прорубь.

Анфиса ввалилась в квартиру, тяжело опустилась на табуретку. Первым делом скинула туфли — эти чёртовы лабутены, на которые копила три месяца. День выдался адский: работа продавщицей в «Ашане» превратила её в загнанную лошадь — «подай-принеси-взвесь-упакуй». Весна будоражила людей: одни искали любовь, другие — новый гардероб за три копейки.

— Привет. Убилась? — осторожно спросил Игорь.

— Как лошадь в колхозе. Стояла без передыху, — выдохнула она, даже не глядя.

— Понятно. Ужин будет?

Она кивнула и потопала на кухню. Через полчаса уже шипела сковорода, булькал суп, а воздух пропитался ароматами, в которых Игорь когда-то искал утешение.

Он замер в дверном проёме, копя решимость. Вдох — и в бой.

— Анфис… Нам надо поговорить.

Жена повернулась, не выпуская из рук потрошённую картошку. Без испуга. Без дрожи.

— Давай разведёмся, — выпалил он. — Всё, хватит. Мы чужие. Ты закопала мой талант. Я — артист, а ты — одна сплошная стирка да готовка. Деньги клянчишь, крылья подрезаешь. Так больше не могу.

Фраза вышла пафосной, почти как в дешёвом сериале. Но звучало, казалось, убедительно.

Анфиса продолжила чистить картошку, затем резко швырнула её в мойку, сдернула фартук и выключила плиту.

— Давай! — спокойно согласилась она. — К чёрту этот балаган.

Игорь опешил. Где слёзы? Где сцены? Где его триумф?

Пока он приходил в себя, Анфиса налила себе чаю, достала колбасу и чёрный хлеб, уселась за стол.

— Фиса… Ты в шоке, да? Но ты ведь сама всё понимала. Готовишь же без души…

— Без души, — повторила она и отломила кусок хлеба.

Диалог пошёл не по плану. Он терял нить.

— Надо решить с квартирой… и с остальным, — забормотал он.

— Думала, ты так задыхаешься в быту, что кинёшь всё и сбежишь. Ан нет — ипотека волнует, — усмехнулась она. — Ладно. Квартиру оставляешь мне, но вернёшь половину выплат. Я к отцу перееду — он одинокий, болеет.

— Какая ты расчётливая, — прошипел Игорь. Он мечтал о сцене, ходил на кастинги, подрабатывая дворником. Все деньги совал ей, даже не считая. А теперь — проценты, документы, дележка.

Он хотел свободы. Получил бухгалтерию.

— Бери квартиру. Деньги отдашь, когда сможешь. Я же не монстр, — пафосно заявил он, словно дарил ей не «трёшку» в спальном районе, а особняк в Рублёвке.

— Спасибо. Кстати, у тебя кто-то есть? — спросила она, разглядывая ноготь.

— Неважно, — загадочно бросил он. Пусть думает, что очередь из поклонниц.

Он ушёл с ощущением победы. Свобода! Творчество без сковородок и упрёков.

Прошло полгода.

Игорь топтался у знакомой двери. Всё пошло наперекосяк. Жизнь с матерью превратилась в кошмар: вечные упрёки за развод, насмешки над «никчёмной карьерой», истерики, когда он приводил девушек. Даже кассирша из «Пятёрочки» сбежала после её комментария: «Ты что, с голодухи на такую позарился?»

Мать оказалась хуже Анфисы. В сто раз.

А потом — ультиматум: «Ищи квартиру». Видимо, у неё появился кто-то. Они поругались. Она назвала его нищебродом и посоветовала «найти нормальную работу, а не слюни распускать».

И тут звонок от Анфисы: «Приезжай, оформим развод». Вот он и здесь.

Он подготовилИгорь взглянул на пухлую папку с документами на столе, потрёпанную жизнью так же, как и он сам, и понял: вот она — свобода, горькая и одинокая.