Доверие в глазах старого друга

В ту квартиру я влюбился сразу. Маленькая, уютная, с мебелью из советских времён, даже стенка, чешский хрусталь в серванте. На стене ковёр, на плите закопчённый чайник, холодильник «Бирюса» поскрипывал на кухне. А ещё радио в зале — старое, доброе, откуда доносился голос «Маяка». Тёплый, уютный, с лёгким потрескиванием, с песнями, которые пели наши родители. Телевизора не было, но мне это даже нравилось.

Прихожу с работы, включаю радио погромче, ставлю чайник. Наливаю кипяток в кружку, вдыхаю аромат заварки и стою у окна, гляжу во двор. Радио вещает, а я смотрю на тёмно-синее небо, на редкие звёзды, на луну с выщербленными краями. Молчу. С кем говорить-то? Жил я здесь один. Так бы и жил, если бы не встретил нового соседа. Серёжу. Серёжку. Хороший парень.

Как-то раз вернулся я с завода поздно. Весь день у станка, спина ноет, ноги как ватные. Захожу на кухню — а он тут. Сидит, смотрит на меня. Сначала хотел ругнуться, даже ремень приподнял, но он так посмотрел своими блестящими глазками, что я руку опустил. Поставил чайник, сел рядом. Я на него, он на меня. Молчит, но не уходит.

Налил себе чаю, достал печенье, положил на стол. Серёжка аж нос поднял, учуяв сладкое. Протянул ему — понюхал, вежливо отвернулся, сидит, радио слушает. Так и познакомились. День за днём я привыкал к его молчаливой компании. Приду вечером, разолью пиво из кружки, почищу воблу, а Серёжка рядом сидит — не пьёт, куда ему. Только слушает. Иногда, когда я слишком разойдусь, начинает похаживать по кухне туда-сюда. Успокоится — снова садится. Смотрит блестящими глазами, молчит. А мне хорошо. Выговоришься — и на душе легче. Он это понимал, потому и терпел.

Ещё он любил старые песни. Бывало, приду домой — его нет. Включу радио, только чайник поставлю, обернусь — а он уже тут. Сидит, слушает. И ему хорошо, и мне. Поужинаем, радио послушаем, до полуночи разговариваем. Рассказывал ему всё: и про завод, и про новые станки, и как дядя Ваня от начальства прятался. А ещё — про прошлое. Про службу. Ох, и рассказывал же! Как молодого на фронт забрали, как чудом из окружения вырвался, как танки горели. Серёжка слушал. Умный был. Не всякий молчанием поддержит, а он мог. Бывало, вспомню погибших друзей, слезу смахну — а он лапкой по руке проведёт, и будто легче становится.

Одно не любил — когда я пьяный приходил. Смотрел осуждающе, отворачивался. Как-то раз после попойки ввалился домой — а он и вовсе спрятался. Стыдно стало. Поставил бутылку в холодильник, радио включил, закурил. Грустно. А он, хоть и обиделся, всё равно пришёл. Се рядом, лапкой тронул — мол, ну чего ты? И тут я понял: жаловаться не на что. Крыша есть, еда, даже друг, который выслушает. Выкинул тогда всю выпивку, оставил только пиво да воблу. Серёжка не возражал.

Но однажды он пропал. Неделю не появлялся. Тоскливо без него. Радио включаю, кружкой стучу — нет Серёжки. Захотелось за бутылкой сходить. Но тётка Галя, продавщица, руки в боки упёрла: «Не дам!» Зато пирожков с капустой нагрузила. А через три дня сама в гости пришла. Румяная, добрая. Борща наварила, пирожков напекла, поговорила со мной — и ушла. Сказала, завтра заглянет.

Когда она ушла, я вдруг понял: мне не хватало тепла. Серёжка был мне как брат, а теперь… Но тётка Галя видать разглядела во мне что-то. Стала заходить чаще. Приготовит ужин, книжки почитает. Я ей про войну, она мне про любовные романы. Я — про прошлое, она — про будущее.

Через месяц я её в кино пригласил. Рубашку белую прожёг утюгом, пока готовился. Хорошо, запасная была. Давно я так не волновался. Кино, парк, мороженое в вафельных стаканчиках… Привык к ней, как к Серёжке.

И однажды сделал предложение. Она аж половник уронила — а потом заплакала. Сыграли свадьбу. Скромную, без помпы. Жаль, Серёжки не было. Он бы порадовался за меня.

Год спустя я стал мастером. А ещё через два месяца родилась Настенька. Шум, смех, жизнь закипела. И я понял: одиночество — это когда рядом нет тех, кто согреет душу.

Как-то сижу, телевизор смотрю — вдруг крик с кухни. Вбегаю: Галя на табуретке, в руках половник, а на столе… воробей. Старый, потрёпанный. Взглянул на меня блестящими глазками — и сердце ёкнуло. Галя спрашивает: «Чего ревёшь?» А я только и смог прошептать: «Серёжка… Вернулся.»

Вот так встречаются старые друзья.