Как я обрела настоящую жизнь после 48 лет служения детям

Когда-то давно, в маленьком домике на окраине Нижнего Новгорода, жила женщина по имени Алевтина. Долгие годы она, как тень, кружила между кухней и детской, не замечая, как жизнь проносится мимо. Вот её руки, исчерченные морщинами, лежат на коленях, а взгляд устало скользит по потрёпанным обоям, которые она собиралась переклеить ещё при Брежневе.

Трое детей — Григорий, Люба и Даша — поглотили её целиком. С первыми лучами солнца она уже варила кашу, гладила школьную форму, подшивала подолы. Когда Гриша заболел коклюшем, она сутками не отходила от его постели. Для Любиных фортепианных уроков откладывала каждую копейку, а когда Даша захныкала про модные сапожки, Алевтина три месяца шила на заказ, чтобы купить их. А сама? Сама донашивала платья, купленные ещё до свадьбы.

Супруг её, Игорь Степанович, приходил с завода, швырял грязную спецовку в угол и, уткнувшись в газету, ждал, когда на стол поставит борщ. «Ты же мать, тебе и положено», — бурчал он, если жена осмеливалась попросить помочь с дровами. Алевтина молчала. Она привыкла, что её удел — безропотно тянуть лямку, как вол на пашне.

К сорока восьми годам она вдруг увидела в зеркале чужую женщину — с потухшими глазами, с прядями седины, которые уже некому было вырывать. Подруга Марфа как-то вздохнула: «Леля, да когда же ты для себя-то жить будешь?» Но разве могла она иначе? Разве не в этом счастье матери — отдать последнюю рубаху, оставшись в одной холщовой сорочке?

Перемены пришли с дождливого вторника. Люба, вернувшись из института, швырнула на пол мокрый зонт: «Мать, ты опять мой свитер в кипятке постирала!» В тот миг что-то переломилось — будто льдинка, годами копившаяся в груди, вдруг растаяла. Алевтина молча подняла зонт, повесила его на вешалку и… не пошла на кухню. Впервые за тридцать лет она села на крыльцо, глядя, как дождь смывает пыль с палисадника.

Назавтра она сделала то, что соседки потом полгода обсуждали на лавочке — отстригла косы и отдала их в парикмахерской под «каре». Купила в «Весне» кофточку с вышивкой — не прагматичную, а просто потому, что понравилась. Записалась в кружок вышивания, куда в девичестве бегала тайком от строгой матери. Каждый стежок теперь был как возвращение украденных лет.

Домочадцы ахнули. «Мамаша, а кто нам щи варить будет?» — хмурился Григорий. «Сами сварите», — отвечала Алевтина, и пальцы её впервые за долгие годы не дрожали. Игорь Степанович сначала бубнил про «бабью дурь», но, увидев, как жена вместо привычного шёпота твёрдо ставит чашку на стол, присмирел.

Теперь, когда снег скрипит под валенками, Алевтина не спешит домой. Она задерживается у витрины галантерейной лавки, разглядывая шелковые нитки. В её сундуке хранится вышитый рушник — первый за двадцать лет, сделанный не в подарок, а для души. Дети научились топить печь, а муж… муж теперь сам относит валенки в починку. Она всё так же любит их. Но ещё она любит тишину раннего утра, когда можно подержать в руках чашку с цикорием, не оглядываясь на спящий дом. Потому что теперь она не только мать и жена. Она — Алевтина. Просто Алевтина.