«Мы не хотим тут жить, сынок: оставляем городской комфорт ради родной деревни»

«Ну всё, сынок, не выдержим мы тут. Едем домой. Больше нет мочи» — родители променяли столичную жизнь на родную деревенскую глушь.

«Твои предки спятили, Иван? Да любой бы убился за такое! Пятикомнатная хрущёвка в центре, еда сама в холодильнике прыгает, кругом цивилизация! А им, как всегда, то солоно, то пресно!» — фыркнула жена Галина, закатывая глаза.

«Галя, полегче с языком», — помрачнел Иван.

«Ну правда же! Телевизор они включать не научились, на балконе не сидят, всё им не так. Чем не угодили?»

Иван молчал. И сам не понимал, что стряслось. Раньше бодрые, как огурчики с грядки, — а теперь ходят, как в воду опущенные. Вытащил их из глухомани, поселил в Москве, окружил заботой — и что? Только грусть в глазах да вздохи. Неужели зря старался?

Переезд откладывали полгода. Иван уговаривал, сулил радужные перспективы. Родители дом в деревне не продали — сын и так деньги сколотил. В итоге перебрались, но душа, видно, осталась в той избе под старой рябиной.

Никита и Пелагея так и не вжились в столичный ритм. Тоска грызла по шумной улице, где каждый сосед — загляни, поговори. По огороду, где после дождя земля пахнет так, что сердце замирает. А тут — чужие рожи, лифты, пробки. Даже на «Жигулях», которые Иван отцу подарил, тот боялся ездить — знаков много, все сигналят, нервы не выдерживают.

«Как там наш Федотыч? — вздыхала Пелагея. — Наверное, картошку уже выкопал… А я тут и квашеной капусты не поставила».

«Замолчи, душа болит… — шёпотом отвечал Никита, смахивая слезу. — Мне ночами снится наш дом. Крыльцо скрипит, самовар шумит… А тут мы словно не в своей тарелке».

«Не хотелось тебя расстраивать, сынок. Ты ведь для нас старался… Но тут нам не по нутру».

«А ты когда последний раз там был? — спросил Никита. — Два часа на электричке, а всё некогда. А твоя Галя только нос воротит, когда я про урожай завожу…»

Тут Иван вернулся с работы. Затарился пакетами, новыми гаджетами. Взглянул на родителей — и всё стало ясно.

«Мать, отец… что случилось?»

«Ваня… мы домой, — тихо сказал Никита. — Не выходит тут жить. Тоска заела. Там наш дом, грядки, рябина у калитки. Тут хорошо… да не по сердцу».

Иван молчал. Смотрел на их натруженные руки, на морщины, выгоревшие под солнцем. Не понимал — как можно променять столичный комфорт на покосившийся забор? Но спорить не стал.

«Ладно. Через неделю перевезём вас».

«А завтра? — робко перебила Пелагея. — Может, завтра?»

«Ну завтра так завтра», — кивнул сын.

Он не мог до конца их понять. Сам-то в деревне с ума сходил от скуки. А они, выходит, там дышали полной грудью. Видно, родное — это не ремонт и Wi-Fi, а скрип колодца да крик петухов на рассвете?

Никита и Пелагея преобразились в тот же вечер. Собирали узелки, смеялись, строили планы — где картошку сажать, кому первым гостинцев отвезти. До утра пили чай с баранками, болтали, как молодые.

Тут Иван и осенило: любовь — это не метры и счёт в банке. Это просто отпустить их туда, где их сердце. Ведь дом — не квадратура. Дом — это где тебя ждут.