Приехала к сыну, а оказалась в гостинице!

В тихом селе на берегу Волги, где воздух напоён душистым ароматом вишнёвых садов, мы с супругом проживали в просторной избе, где дверь всегда была раскрыта для гостей. У нас имелась светёлка для приезжих, а коли мест не хватало — с радостью уступали свою постель, лишь бы всем было спокойно. Так нас водили: накормить, обогреть, дать кров — святое дело. Родных и добрых людей мы не за дверью встречали.

За годы совместной жизни Бог наградил нас троими детьми. Старшая, Аксинья, жила в соседней станице. Виделись почти каждую неделю, а зять её, Степан, золотой человек, всегда был готов помочь по хозяйству. С ним мне везло несказанно.

Меньшая, Дарья, училась в губернском городе. Грезила о карьере, и я её понимала — дети подождут, а мечту лови пока молода. Часто писала письма, делилась новостями, и я знала — для нас время всегда найдётся.

А вот сын, Никита, уехал далеко — в Новгородские земли. После училища с товарищем дело открыл, теперь в делах по уши. Женился на Евдокии, и был у них шестилетний сынок, мой ненаглядный Ванюшка. Но с невесткой не сложилось. Евдокия — из другого теста: холодная, неразговорчивая, вечно всем недовольная. Наше село ей казалось глухоманью, и даже Ваню отговаривала к нам ездить. В прошлый их приезд вытерпели всего два дня, а потом заявила, что “воздуху не хватает”. Никита порой наведывался один — чтобы ссор избежать.

В ту осень у мужа выдалась свободная неделя, и решили навестить сына. За все годы ни разу у него не бывали, хотелось своими глазами увидеть, как живёт. Заране предупредили, чтоб не вышло как обухом по голове.

Никита встретил нас на станции с улыбкой. Евдокия, к удивлению, стол накрыла — скромно, но всё же. Беседовали, смеялись, и я уже подумала — может, зря переживала. Но к вечеру сердце обмерло. Сын объявил, что ночевать мы будем в постоялом дворе. Сначала решила, что ослышалась. Постоялый двор? Мы, родители, к родной кровинушке приехали, а он нас — в чужие стены?

К сумеркам он нанял подводу и отвёз в какую-то убогую халупу. Сыро, печь дымит, кровать скрипит, а в углу затхлостью пахнет. Сидели с мужем как громом поражённые, не веря, что родная плоть так могла поступить. Я бы и на полу в их горнице спала — не в палатах же! Но Евдокия, как выяснилось, категорично заявила: места для нас в их доме нет.

Утром проснулись голодные. Варить в номере негде, а в трактире цены кусались. Позвали Никиту, и он велел приходить на завтрак. Весь день просидели в их доме, пока хозяева на работе были. Ванюша радовал нас своими выдумками, но на душе кошки скребли. К вечеру — ужин, и снова подвода в ту же халупу. На третий день не выдержали, билеты переменили и уехали, не дождавшись конца “радушия”.

Дома поведала горе Аксинье. Та аж побледнела от злости. Схватила трубку телефона и выложила брату всё, что думала о его поступке. А я сидела да слезами умывалась: как мог сын, взращённый в любви, так с матерью обойтись? Теперь и говорить с ним не хочу. Не звонит, не кается, словно ничего не случилось.

Соседка Поля, узнав, только рукой махнула: “Нынешняя молодёжь, Настасья Петровна, комфорт любит. Тебя ж не под забором оставили, плату за номер внесли”. Но мне это не утешение. В нашем доме всегда было тесно даНаша изба и поныне озаряется смехом внуков, но в сердце так и осталась щемящая боль от того, что родной сын предпочёл чужой кров родному теплу.