Несуществующая женщина

Женщина, которой не замечали

Никто не видел Галину. Ни в маршрутке, ни в аптеке, ни в собственном подъезде, где она прожила добрых тридцать лет. Прохожие скользили мимо взглядом, будто она была частью интерьера — треснувшей плиткой, почтовым ящиком с оторванной дверцей или скрипучей ступенькой. Ей стукнуло шестьдесят, и с каждым годом она ощущала, как тает, словно снежинка на ладони — сначала исчезают лучики, потом и сама.

На кассе продавщица швыряла сдачу, не глядя, будто боялась увидеть в ней что-то давно просроченное, вроде забытого огурца в дальнем углу холодильника. Соседка сверху бросала «приветик», глядя куда-то в районе её макушки, будто здоровалась с привидением. Даже сын звонил всё реже. «Ма, дела, потом». Эти «дела» длились уже пятый год, и Галина перестала верить в «потом».

Каждое утро она надевала отутюженную кофту, повязывала аккуратный платок и шла «по делам». Будто они у неё были. Будто кто-то ждал. Но никто не ждал. Это был её тихий бунт против невидимости. Променад по промзоне, скамейка у полуразрушенного фонтана, чашка «бодрящего» растворимого кофе за 15 рублей — не удовольствие, не отдых. Протест. Шёпот: «Я ещё тут».

Галина наблюдала за людьми — теми, кто ругается, хохочет, орёт в телефон, живёт на полную. И чувствовала между ними незримую стену, толстую, как советский ковёр. Никто не задерживал на ней взгляд. Будто она не человек, а объявление на подъезде: «Утерян кот. Не возвращать».

Однажды она купила куртку. Апельсиновую. Ядовито-яркую, как предупреждающий знак. «Ну хоть кто-нибудь да моргнёт», — подумала она. Но никто даже не крякнул. Даже кассир в «Пятёрочке» пробил покупку, уткнувшись в телефон. Куртка так и осталась тряпкой. А Галина — воздухом.

В тот вечер в подъезде раздались всхлипы. Галина высунулась. На пролёте сидела девчушка. Лет семи. Сопли до подбородка, коленки в зелёнке, рядом — докинутый велик и растрёпанный рюкзак, из которого торчали тетрадки с пятнами от чая.

— Чего ревёшь? — спросила Галина. Голос прозвучал неожиданно твёрдо, как у классной руководительницы, поймавшей хулигана за ушко.

— Он сказал, что я дура… и укатил, — прохныкала девочка, тыкая пальцем в велик.

Галина присела рядом, подвинула погнутую педаль и прищурилась:

— А я тебе скажу — ты не дура. Ты просто мелкая. А вот он — дубина. И трус ещё, потому что слабаки всегда задирают тех, кто меньше. Умные объясняют.

Девочка фыркнула. Кивнула. И вдруг Галина почувствовала — её ВИДЯТ. По-настоящему. Они собрали тетрадки, разгладили листы. Велик скрепили изолентой из чулана — ехал криво, но девочка заулыбалась, будто он теперь как из магазина.

— Ты классная, — неожиданно сказала девочка. — А тебя как звать?

— Галина.

— А я — Оля. Давай дружить? У меня кроме кошки никого нет.

— Давай, — ответила Галина. В этом слове проросло что-то тёплое, будто первый луч солнца после долгой зимы.

На следующий день они шли по той же промзоне. Галина — в апельсиновой куртке, Оля — с растрёпанными косичками и рисунком в руках.

— Это ты, — прошептала девочка. — Я нарисовала.

На листке была женщина. В оранжевом. С крыльями. Огромными, как у чайки, такими, что не помещались на бумаге и будто бы вот-вот взметнутся в небо.

Иногда, чтобы ожить, не нужны толпы аплодисментов. Достаточно одного человека. Одной сопливой девчонки с разбитым великом, для которой ты вдруг стала не фоном, не тенью, а… маяком. Потому что в этот момент ты — не «приветик в пустоту». Ты — крылья. И чьё-то «не уходи».