Стала ли я чужой?

Тяжесть на сердце не отпускала меня с самого утра. Я стояла на пороге дома моего сына, Дмитрия, и не верила, что мне придётся просить позволения переступить его. В руке — узелок с пожитками, а в душе — усталость, горечь и тлеющая надежда. Добиралась долго — почти шесть часов в прокуренном автобусе, и мечтала лишь о том, чтобы умыться, перехватить кусок хлеба и отдохнуть перед тем, как пойти на погост к могиле моей покойной матери, Марфы Семёновны. Но слова, что сорвались с губ, до сих пор жгут душу: «Димка, пусти хоть на часок. Приведу себя в порядок, поем, если твоя Татьяна не возражает, а потом — на кладбище, свечу поставлю. Неужели так всё изменилось?»

Дмитрий смотрел на меня смущённо. В его глазах читалась и любовь, и неловкость, и какая-то растерянность. Он торопливо кивнул: «Мать, да заходи, о чём речь?» Но я-то знала — дело не в нём одном. Его жена, Татьяна, хоть и встречала всегда приветливо, в последние годы будто сторонилась меня. Не то чтобы показывала прямо, но чувствовалось — мои долгие посещения, разговоры о былом, деревенские истории ей в тягость. Вот и стою теперь, мать родная, у порога, почти что вымаливаю позволение войти в дом, где вырос мой кровиночка.

Переступив порог, я старалась не шуметь. Татьяна хлопотала у печи. Улыбнулась, кивнула, предложила чаю, но я отказалась — не хотела стеснять. Попросилась лишь в баньку. Дмитрий проводил, подал чистое полотенце, пробормотал: «Мама, не тревожься, всё хорошо». Но я заметила, как он искоса взглянул в сторону кухни — словно проверял, не слышит ли Татьяна. Ещё один нож в сердце. Бывало, мы с Димкой душа в душу жили, а ныне я словно гостья незваная, знай своё место.

После бани немного пришла в себя. Сидя за столом с миской горячих щей, которые всё же настояла подать Татьяна, размышляла о переменах. Когда Димка был мальцом, я день и ночь трудилась, чтобы ему всего хватало. Жили бедно, но он ни в чём не знал нужды. Помню, как подростком клялся: «Мама, вырасту — тебе хоромы поставлю, жить будешь как купчиха!» Я смеялась, гладила его по вихрам, говорила, что мне ничего не надо, кроме его счастья. Теперь он взрослый, с семьёй, просторной избой, хорошим делом. А я у порога стою, позволения прошу.

После трапезы собралась на погост. Это главной целью было. Матушка, Марфа Семёновна, пять лет как упокоилась, и каждый год навещаю её — могилу приберу, свечу затеплю, посижу, вспоминая её доброту и мудрые слова. Дмитрий предлагал подвезти, но я отказалась — хотелось побыть наедине. Шла не спеша, осенний воздух мысли прояснял. На кладбище обмела листву, цветы полевые положила, свечу зажгла. Сидя у холмика, шепталась с матерью: «Родимая, неужели я чужая стала для своего дитятки? Или это мне так лишь кажется?»

Вернувшись в дом, почувствовала — словно потеплело немного. Татьяна предложила переночевать, но я отказалась — не хотела лишней обузой быть. Поблагодарила за хлеб-соль, обняла Дмитрия крепко, пообещала скоро навестить. В глазах его видела любовь, но и грусть. Может, и он чувствует, что меж нами стена незримая выросла?

Сев в обратный автобус, задумалась о быстротечности жизни. Дети вырастают, свои гнёзда вьют — так и должно быть. Но как же больно сознавать, что мать, всю себя отдавшая, теперь должна просить, чтобы в дом родной войти. Не виню ни Дмитрия, ни Татьяну — живут они своей жизнью, и слава Богу. Но в глубине души теплится надежда, что когда-нибудь снова станем близки, как прежде. А пока буду навещать, к могиле матери ходить, сына обнимать и верить, что любовь между нами — навсегда.