Теперь мне 70. Я одинока, словно пустота. Для дочери я лишь обуза, которую она забыла.

Мне сейчас семьдесят. Я совсем одна. Для своей дочери я — лишняя ноша. Она замужем уже двадцать лет и предпочитает вовсе не вспоминать обо мне.

— Дочка, приезжай вечером, пожалуйста. Мне совсем тяжело одной…
— Мам, у меня работы как у прорвы! Сколько можно слушать твои жалобы?! Ладно, заеду…

Я разрыдалась — не от злости, а от обиды. Сколько лет я отдала своей единственной дочке, жила ради неё, растила в одиночку… И вот такая «благодарность». Видно, слишком её баловала.

Когда Алине было одиннадцать, я впервые за долгие годы решилась на личное счастье — познакомилась с мужчиной. Дочь устроила такую истерику, что мне пришлось, обливаясь слезами, расстаться с тем, кого искренне любила. А она осталась довольна.

Теперь мне семьдесят. Я одна, как камень в поле. Ни помощи, ни участия — ни в делах, ни в словах, а уж тем более в деньгах. Моя дочь давно замужем. Живёт своей жизнью. Ей проще вообще забыть обо мне.

У меня трое внуков. Но я их почти не вижу. Почему — не знаю. Может, потому что их мать не считает нужным поддерживать со мной связь.

В тот день мне было особенно плохо. Позвонила Алине:

— Мне нужно пройти курс уколов. Ты ведь фельдшер, сделаешь?..
— Ты что, хочешь, чтобы я к тебе каждый день моталась?! Это шутки?!
— Алина, я не дойду до поликлиники. Гололёд — упаду…
— У тебя есть хотя бы пять тысяч, чтоб мне заплатить? Бесплатно я кататься не намерена!
— Нет… Денег нет…
— Ну вот и всё, мама! Ищи кого-то другого!

Я молча положила трубку. Утром вышла из дома за два часа до приёма, чтобы успеть дойти до поликлиники. Шла вдоль дороги, цепляясь за заборы, плакала. Не от боли — от безысходности.

У входа ко мне подошла женщина:

— Проходите без очереди. Вы что, плачете? Болит?
— Нет, — ответила я. — Это не от боли…

Она не ушла. Мы разговорились. Впервые за долгое время я высказала всё. Просто потому что больше некому.

Её звали Татьяна. Жила она в соседнем доме. После приёма она настояла, чтобы я зашла к ней на чай. С тех пор мы стали общаться. Редко, но по-настоящему.

В мой семидесятый день рождения Таня пришла с тортом и свечами. Алина даже не позвонила. А Таня сказала:

— Вы так похожи на мою маму… Мне с вами спокойно, понимаете?

Она стала приходить чаще. Помогала по дому, приносила продукты, ходила со мной к врачу. Иногда я заходила к ней — пили чай, болтали, отмечали вместе маленькие праздники. Даже съездили на дачу. Впервые за много лет я почувствовала себя живой.

Я долго думала и всё же решила: свою двушку перепишу на Таню. Она отказывалась, говорила, что ей ничего не нужно. Но я видела — она заботится обо мне не ради выгоды. Просто по-доброму. Будто я стала ей родной.

Потом я переехала к Тане — одной жить стало совсем трудно. Квартиру продали, чтобы у Алины даже мысли не возникло судиться с ней после моей смерти.

О дочери я не слышала больше года. А потом, будто гром среди ясного неба — звонок в дверь. На пороге стояла Алина. Без привета и вопроса «как ты» она закричала:

— Как ты могла?! Как ты отдала квартиру чужой тётке?! Ты мне всю жизнь испортила, а теперь ещё и наследство украла?!

Она орала, обвиняла, желала мне смерти. А потом муж Тани просто подошёл и сказал:

— Уходите. И не возвращайтесь.

С тех пор мы не виделись.

Знаете, что самое страшное? Не то, что родная дочь отреклась от меня. А то, что мне больше не больно. Потому что чужая женщина стала ближе, чем родная. Потому что есть люди, которые заботятся не по обязанности, а от души.

И пусть осуждают. Пусть перешёптываются. Но я впервые за долгие годы чувствую, что нужна. Не как обуза. А просто как человек.