Как я сюда попала?

**Дневник.**

Сегодня в палате снова пахнет аптекой, тушёной капустой и чем-то затхлым — так густо, будто этим воздухом можно подавиться. Я сижу на краю кровати, перебирая край выцветшего халата — того самого, в котором когда-то пила утренний чай у себя на кухне. В моей квартире. Где я ещё была хозяйкой.

Рядом, на соседней койке, Тамара Семёновна. Сидит, как каменная, смотрит в стену — будто там, в серой штукатурке, ей видятся другие миры. Вдруг она медленно поднимается, цепляется за стул и пододвигается ко мне.

— Лидочка, расскажи… Как ты тут оказалась? — хрипит она, усаживаясь. В её мутных глазах — детская беспомощность. Будто и не старуха она, а девочка, которую все давно бросили.

Мне бы отмахнуться. Сказать: «Да что ты поймёшь?» Но вдруг — захотелось говорить. Потому что, кажется, впервые за долгие годы кто-то действительно слушает.

— Всё началось с тишины… — голос дрожит. — Сначала Витя звонил реже. То работа, то внука в футбол везти, то просто — забыл. Его жена, Наташка, меня и раньше терпеть не могла. А Серёжа, внук… Подросток, ему не до старухи. Я понимаю.

Тамара Семёновна кивает. Она здесь уже три года — и каждый рассказ будто про неё.

— Потом перестали поздравлять. День рождения прошёл — будто будний день. Потом Восьмое марта. Потом и Новый год. А я… всё ждала. Испекла пирог с вишней — как Вите нравилось. Накрыла стол. Поставила нашу фотографию. Там он маленький, в майке, на Чёрном море. А я молодая, смеюсь. Смотрю и думаю: приедут. Должны же. Обещали.

Тяжело вздыхаю. В глазах — влага. Тамара Семёновна осторожно берёт меня за руку.

— Приехали. Поздно. Витя в коридоре стоит, глаза в пол. «Мама, — говорит, — мы подумали…». А дальше — как в тумане. Только его слова: «Серёжке своя комната нужна. А тебе… здесь будет лучше».

— И что ты ответила? — шепчет она.

— А что я могла? — горько улыбаюсь. — Только бормотала: «Я же… я…» А они — уже всё решили. Грузчики. Коробки. Мой буфет — резной, дубовый — уносят. Тянусь к нему, а Серёжа в телефоне. Даже не взглянул. Как будто я уже стена.

— А сейчас? Хоть звонят?

— Вчера Витя позвонил, — усмехаюсь. — Спросил: «Как ты там?» А я ему: «Помнишь, как ты в детстве в грозу ко мне под одеяло залезал?» А он: «Не помню». Вот так. Не помнит. Или не хочет.

Тамара Семёновна крепче сжимает мою руку. Тёплую, узловатую. Молчит.

— А самое смешное? — продолжаю. — Квартиру мою теперь сдают. Деньги — на репетиторов Серёжке. А пока там, говорит, «студия йоги». На месте моего серванта теперь тётки в лосинах в позу лотоса садятся…

В коридоре скрипит тележка с ужином. За окном — багровый закат. Тишина. Давно уже — тишина.

— Но я помню всё, — шепчу. — Как у Вити первый зуб выпал. Как он ночами плакал, а я качала. Как тройку по математике принёс и ревел. Как мечтала: вырастет — будет счастливым. Всё отдала. А теперь… Я просто лишняя.

Тамара Семёновна обнимает меня. Её щека — шершавая, как у мамы когда-то. Раньше такие руки спасали от всего. Кроме одиночества.

Сидим молча. В полутьме, среди запахов больницы. Между прошлым, где было тепло, и настоящим — холодным и пустым.

И только одна мысль не даёт покоя:

А вдруг они всё-таки вспомнят?