Сын и его беременная девушка ушли из моего дома. Нисколько не жалею.

Я выгнала сына и его беременную девушку. И не жалею. Ни капли.

Когда я рассказываю эту историю, люди реагируют по-разному. Одни осуждают, другие кивают, но я всегда стою на своём: мне не стыдно. Я отдала сыну слишком много, чтобы позволить ему теперь вешать на меня ещё и его «семейку».

Я росла сыном одна. Отец — ленивый бездарь — так и не стал настоящим мужчиной. Работать? Не для него. Целыми днями пил с приятелями, курил в квартире, унижал меня, висел на моей шее. Терпела, пока не поняла: или он, или я. Выгнала его. Как потом и сына.

Я вкалывала на трёх работах, не видела солнца, лишь бы у моего Глеба было всё: еда, одежда, тепло, улыбка. Накопила на двушку в приличном районе. Но упустила главное — воспитание.

Бабушка помогала, но слишком усердно. Делала из Глебки несчастного сиротку, которому «все кругом обязаны». Он не умел ничего: ни яичницу пожарить, ни полы помыть, ни просто сказать «спасибо». Зато ныть бабушке — это всегда пожалуйста. Я плохая мать, я заставляю его выносить мусор, я не понимаю его «тонкую натуру».

В шестнадцать он был уже сильнее меня, но при малейшем строгом слове бежал к бабке жаловаться. В армию, конечно, не пошёл — бабуля «отмазала». Учиться? Не хотел. Работать? Тем более. Сидел на диване, жрал, бухал с друзьями, спускал мои деньги и тупил в компьютер.

А потом — как снег на голову: «Мам, Оля беременна». Оля — его восемнадцатилетняя подружка, первокурсница, у которой за душой — ноль. «Мы будем жить у тебя», — заявил он. Ни «можно», ни «спасибо», ни «помоги». Просто факт: «Теперь нас двое, корми, пои и пускай».

Я попыталась поговорить. «А работать ты собрался? Как жить-то будете? Ребёнка растить, не имея ни гроша за душой?» Он молчал. Губу грыз, в пол смотрел, но молчал. И тогда я поняла — всё. Хватит. Я вырастила мужчину, который так и не вырос. Я отдала ему всё, а он решил, что так и должно быть.

Скандал грянул громкий. Я высказала всё прямо. Я не обязана содержать молодую семью своего недоросля. Не обязана тянуть его девочку, которая, видимо, думает, что дети — это бантики и милые фото в инстаграме. Я дала ему всё, теперь его очередь что-то дать миру. Или хотя бы себе.

Я выставила их обоих. Да, беременную Олю тоже. Если они взрослые, чтобы заводить детей — пусть будут взрослыми, чтобы отвечать за них.

Теперь они у бабушки. Та продолжает играть в святую, тратит свою скромную пенсию. Я плачу за коммуналку, покупаю ей лекарства. Сыну — ни копейки. И правильно.

Многие качают головой: «Ну как же, родная кровь!» А я скажу так — быть матерью не значит позволять вытирать об себя ноги. Быть матерью — значит учить. А иногда — и жёстко ставить на место.

Я не жалею. Потому что если бы не выгнала — сидела бы теперь с двумя дармоедами на шее да с чужим ребёнком на руках. А у меня, знаете ли, своя жизнь есть.

Глеб ещё поймёт. Может, не сейчас. Может, когда сам станет отцом. А может — и никогда не поймёт. Но моя совесть чиста. Я сделала всё, что могла. А когда человек плюёт в твою любовь — надо захлопнуть дверь. Даже если это твой сын.