Четыре года молчания с матерью — и я не испытываю стыда.

Уже четыре года я не разговариваю с матерью. И мне не стыдно.

Когда я вышла замуж, мне едва исполнилось двадцать два. Мы с Дмитрием только получили дипломы и сняли крохотную, потрёпанную, но свою квартиру на окраине Нижнего Новгорода. Денег хватало впритык, но тогда это казалось мелочью: мы горели любовью и верили в будущее.

Мы хватались за любую подработку. Дима пропадал на стройках, развозил заказы, ночами сторожил склады. Я крутилась как белка в колесе: утром — кассиром в магазине, вечером — уроки с детьми. Всё ради своей квартиры, хоть однокомнатной, хоть в ипотеку.

Прошёл год. На мамином юбилее Дима вдруг заявил: мол, могли бы пожить у его родителей, пока он сделает в их квартире ремонт. Мама, якобы, согласилась не брать с нас ни рубля. Я остолбенела: он даже не спросил меня! Но все — и мать, и он — давили: «Выгодно, помощь, семья». Я сдалась.

Моей сестре Алине тогда как раз стукнуло восемнадцать. Дома её почти не видели — то с друзьями, то у парней. С Димой они не ладили, зато мама им восторгалась. Он стал её золотым зятем: и проводку поменяет, и плитку переложит, и бабушкам-соседкам кран починит — не от души, конечно, но мама просила.

Отец был рад: больше его не гоняли чинить чужие табуретки.

А вот с Алиной у меня началась война. Она придиралась к каждому слову, закатывала истерики на ровном месте. Я стиснула зубы — понимала, хочет нас выжить. Молчала.

Как-то в субботу родители уехали на дачу, мы с Димой остались одни. Он докрашивал пол, а я вытирала пыль. Алина привела какого-то типа — видом так и кричал: «Гопник». Небритый, в потрёпанной куртке, ботинки в грязи. Просидели у неё в комнате часа три, потом ушли. Я не полезла разбираться — взрослая, сама разберётся.

А наутро отец обнаружил пропажу денег — солидную сумму, отложенную на ремонт машины. Мать набросилась на Алину, а я, дура, ляпнула про «гостя». Думала, правда восторжествует.

Но виноватой оказалась я.

— Почему не сказала?! — орала мать. — Я сто раз твердила — никаких парней! Если забеременеет, ты её кормить будешь?!

Я пыталась объяснить, что Алине уже восемнадцать, я ей не нянька. Но мать только распалялась. В итоге нас просто вышвырнули на улицу. Без вещей. Без слов. С криком:

— Надоели! Ремонт сделали? Молодцы. Теперь катитесь!

Отец стоял в углу, как тень, потом получил своё:

— Будь ты мужиком — не нужен был бы зять!

Мы ушли. Дима молчал. Я ревела.

Потом мать звонила, звала обратно. Я не ответила. И вот уже четыре года не поднимаю трубку.

Мы снова снимали, копили каждую копейку, и теперь у нас своя квартира. Маленькая, в ипотеку, но своя. В декабре подпишем бумаги.

А Алина вышла за того самого гопника. Теперь они живут у родителей. Дима шутит: «Ремонт-то пригодился». Но ни гвоздя он там больше не забивает. Их никто не гонит, мать носит их на руках.

Иногда накатывает обида. Мы отдали всё: силы, нервы, время — а нас вышвырнули. За правду. За то, что перестали быть удобными. А теперь, когда у неё под боком настоящая головная боль, она молчит.

Ну и пусть. Мы не вернёмся. И если снова что-то случится — обворуют, обманут, посадят — помогать не станем. Мы уже сделали всё, что могли.

Теперь у меня своя жизнь. Без маминых упрёков, без слёз, без криков. И знаете — я дышу свободно.