Поживёт одна — поймёт, кого потеряла. Не переживай, мама рядом…

Пусть поживёт одна — может, осознает, кого упустила. А ты, сынок, не переживай, мать за тебя заступится…

— Ну что, Галина, твой Витька от жены ушёл, да?

— Ушёл. И что? Теперь по всему подъезду трепаться будешь? — резко ответила Галя, поправляя платок на поседевших волосах.

Виктор с Надеждой прожили вместе чуть больше трёх лет. Недавно у них родилась дочка — долгожданная внучка, о которой Галина грезила годами. Но беда в том, что Витя так и остался маменькиным сынком. Вечно витал в мечтах, был избалован её заботой и всепрощением.

— На фиг мне жена? — размышлял он пару лет назад. — Только нервы мотать. Бабы все такие — сядут на шею и требуй: обеспечивай, угождай.

Галя тогда отмахивалась: ладно, лишь бы сын был рядом. Работать он не стремился, но ей и этого хватало — дома сидел, под крылом. Какая разница, что под тридцать? Всё равно родная кровь.

Но однажды, будто очнувшись, сын заявил: женюсь. Привёл Надьку — тихую, скромную, с глазами, полными надежды, но не уверенности. Галина выбор одобрила — не ветреная, не грубая, рукодельница. Даже купила молодым домик в соседней деревне.

Поначалу всё шло сносно. Но Виктор оказался не готов к семейной жизни. Работал где придётся, чаще сторожем, а потом и вовсе устроился на кладбище — «там хоть начальства нет».

— Не могу, мам, она меня достаёт! — жаловался он Гале. — То работа не та, то денег мало, то баню новую подавай.

— Ох, Витенька, — качала головой Галина. — Ну и невеста тебе попалась… Не жена, а обуза. Поживи у меня, пусть поймёт, каково одной.

С тех пор Витя метался: то к Наде, то обратно к матери. Возвращался злой, с упрёками. А та сама тихая Надя стала огрызаться, кричать, рыдать. И в один из таких скандалов Виктор, хлопнув дверью, ушёл «навсегда».

— Доконала! — вещал он, усаживаясь за мамин стол. — Вообрази, заявила, что я не мужик, если содержать не могу! Пусть теперь сама ребёнка кормит и пеленает. Я ей ничего не должен!

— Верно, сынок, правильно. Воображает, понимаешь ли! Иди, щей поешь, я сварила — как ты любишь.

О дочке он вспоминал редко. Говорил: покормил, убаюкал, что сложного? А Надя тем временем вернулась к родителям. Галина и ей успела нагрубить:

— Чего припёрлась? Дом тебе дали, мужа дали — всё не так. Терпи, как мы терпели!

Соседки судачили: мол, у Вити дочь растёт, а он будто не при делах, дома сидит, телик смотрит.

— Галя, ты б хоть внучку навестила, — как-то сказала соседка. — Надя одна с ребёнком, родители помогают, а вы будто и забыли.

— Наболтала тебе! — отмахнулась Галина. — Не смогла с мужем жить — теперь пусть мучается. А внучку… я отберу. Моя же кровь!

— Да ты что? У матери дитя отнимать? У твоего Витьки даже работы нет, он только на диване валяться горазд!

— Не ври! Он просто… передышку берёт. Очухается — и встанет на ноги.

Но годы шли, а Витя всё лежал. Ни работы, ни планов. Только ныл про «стерв», да винил весь мир.

— Вить, ты б хоть к Наде сходил, дочку повидал… — робко предложила Галина.

— Ты чего, мам? Опять начнёт: «ты эдакий, ты разэдакий, денег нет». Надоело. Я живу для себя!

Только тогда до неё дошло. До самого нутра.

— Хватит, сынок, — сказала она однажды. — Мне уже стыдно за тебя перед людьми. Если Надя алименты подаст — сам разбирайся. Я больше не прикрываю. Ты уже не ребёнок.

Поздно. Слишком поздно. Она поняла, что вырастила не мужчину, а вечно обиженного ребёнка. Надя, меж тем, вышла замуж снова. За спокойного, надёжного человека. Девочку он принял как родную. А Витя?.. Остался с матерью. Без семьи, без цели, без желания что-то менять.

Материнская любовь — безгранична. Но порой она ослепляет.

И если вовремя не снять повязку с глаз, можно очнуться рядом с чужим, ленивым взрослым, который уверен, что ему всё обязаны…