Моя новая жизнь начинается сейчас

Марьяна вернулась домой глубоким вечером. За окнами уже сгущались питерские сумерки. Она застыла в дверях, сжимая в руках потрёпанную авоську, и вдруг твёрдо произнесла:

— Подаю на развод. Квартиру оставляю тебе, просто верни мою долю. Мне не надо. Я уезжаю.

Её муж Дмитрий от неожиданности плюхнулся на диван.

— Ты куда это? — пробормотал он, беспомощно моргая.

— Тебе больше не обязательно знать, — равнодушно бросила Маша, доставая из гардероба старый чемодан. — Поживу у Людки на фазенде в Ленобласти. А там посмотрим.

Он так и не понял, что случилось. А она уже всё решила.

Три дня назад врач, разглядывая её анализы, тихо вздохнул:

— В вашем случае прогноз… не лучший. Максимум восемь месяцев. С лечением — может, год.

Она вышла из поликлиники, будто в вакууме. Петербург гремел трамваями, солнце слепило глаза. В голове стучало: «Восемь месяцев… даже сорок пять не успею отметить…»

На лавочке в Летнем саду рядом присел старик. Молчал, грелся в последних лучах, потом вдруг заговорил:

— Хочу, чтобы мой последний день был тёплым. Мне уже много не надо, но солнце — это подарок. Не находите?

— Нашла бы, если б знала, что это мой последний год, — шёпотом ответила она.

— Вот и не откладывайте. У меня было столько «потом», что ими можно было бы вымостить дорогу до кладбища. Но не сложилось.

Маша слушала и понимала — вся её жизнь была не её. Работа, которую терпела ради копеек. Муж, ставший чужим ещё десять лет назад — измены, ледяные взгляды, пустые разговоры. Дочь, звонившая только за деньгами или чтобы вещи постирать. А себе — ничего. Ни новых туфель, ни поездки в Сочи, ни даже чашки чая в «Венской кофейне» одной.

Она копила на «потом». И вот это «потом» могло и не прийти. Внутри что-то щёлкнуло. Она пришла домой и впервые за сорок лет сказала «нет» — всем и сразу.

На следующий день Маша написала заявление на отпуск, сняла все рубли со сберкнижки и уехала. Муж метался, дочь орала в трубку — она отвечала спокойно и чётко: «Нет».

На даче у Людки было тихо. Она сидела в плетёном кресле, кутаясь в бабушкин платок, и думала: неужели вот так и закончится? Она не жила. Она как таракан — бегала по углам. А теперь — только для себя.

Через неделю Маша улетела в Крым. Там, в кафе у набережной, познакомилась с Сережей. Художник. Умный, с хитрющими глазами. Говорили о Бродском, о дураках на Арбате, о том, зачем вообще всё это. Впервые за сто лет она хохотала, не оглядываясь на окружающих.

— Давай останемся здесь? — предложил он однажды. — Я могу рисовать где угодно. А ты будешь моей Чёрной курицей. Я тебя люблю, Марьяна.

Она кивнула. Почему бы и нет? Времени — кот наплакал. Пусть будет счастье — хоть на миг.

Прошло два месяца. Она чувствовала себя прекрасно. Смеялась, носилась по Ялте с мороженым, варила турку по утрам, сочиняла небылицы для завсегдатаев кафе. Дочь сначала орала, потом смирилась. Муж перевёл деньги. Всё стихло.

Однажды утром зазвонил телефон.

— Марьяна Семёновна? — прошепелявил взволнованный врач. — Мы ошиблись… это были не ваши анализы. Вы абсолютно здоровы. Просто переутомление.

Она молчала, а потом рассмеялась — так, что соседи стучали по батарее.

— Спасибо, доктор. Вы только что воскресили меня.

Маша посмотрела на спящего Сережу и пошла варить кофе. Потому что впереди у неё было не восемь месяцев — а целая вечность.