Шрамы и дружба: история несгибаемого духа

Мы с Настей сидим на её балконе на пятнадцатом этаже новостройки в подмосковном Люберцах. Она переехала сюда с отцом и бабушкой четыре года назад. Её отец — юрист в строительной компании, которая возводила этот дом. Квартиру выбрали с просторным балконом специально для Насти, чтобы она могла заниматься своим любимым делом. Отец мог себе это позволить. Балкон утеплён: тёплые полы, батареи, стены отделаны рельефной плиткой, приятной на ощупь. Настя обожает комнатные растения и аквариумных рыбок. В квартире пять аквариумов — в каждой комнате и здесь, на балконе.

Этот аквариум — угловой, с мягкой голубой подсветкой и сложной системой фильтрации, в которой я ничего не понимаю, а Настя может объяснять часами. Внутри — керамический замок с башенками и арками. Рыбки выплывают из его окон, будто жители подводного царства. Четыре ярко-оранжёвые рыбки, названия которых я всё время забываю, и один необычный сомик — бронзовый птеригоплихт, санитар аквариума, чистильщик.

Настя знает о своих рыбках всё. Она активно общается на форумах аквариумистов, пишет статьи для профильных сайтов, её там ценят. С такой же страстью она ухаживает за растениями. После переезда её комната превратилась в цветущие джунгли. На балконе вьётся плющ, висят кашпо с фиалками, стоят горшки с миниатюрными соснами и бонсай.

Мы сидим в этом зелёном раю, глядя через панорамное окно на Москву-реку, крыши домов и парк вдалеке. Справа внизу шумит трасса, ведущая в Раменское и Жуковский. Настя рассказывает о поездке с отцом за грибами. Они заехали в такую глушь, куда пробрался только их внедорожник. Набрали полные корзины, потом три дня с бабушкой солили и сушили грибы.

— Жалко, папа теперь редко бывает дома. Работает даже в выходные. Погода отличная, а скоро дожди начнутся, и мы никуда не съездим. Катя, давай ещё раз попробуем сделать фото? — Настя смотрит на меня с надеждой.

Я вздыхаю. Идём в её комнату — такую же зелёную и уютную, как балкон. Настя садится перед самодельным белым фоном. Я делаю несколько кадров, потом пытаемся их обработать на ноутбуке. Ей нужны фото на документы, но задача кажется невыполнимой.

Снимки не получаются. То ли я плохо снимаю, то ли дело в другом.

— Насть, хватит переживать. Внизу фотостудия, сейчас схожу, договорюсь.

Настя неохотно соглашается. Она забирается в кресло на балконе, кутается в плед и отворачивается к окну.

Я беру ключи и спускаюсь вниз. Фотограф — молодой парень, скучает за стойкой. Объясняю, что нужно фото на документы, но сниматься будем дома, на пятнадцатом этаже.

— Это будет стоить…

— Нам неважно. Фото нужны срочно, сегодня.

Поднимаемся. Парень замирает перед аквариумом на балконе, разглядывая рыбок. Я нервничаю.

— Понимаете… Постарайтесь не акцентировать… У девушки лицо сильно пострадало, поэтому она не пришла в студию. Пожалуйста.

— Без проблем. Клиент платит, остальное меня не касается.

Я зову Настю. Она выходит, закутанная в плед, как в кокон, молча садится перед фоном. Фотограф настраивает камеру, украдкой поглядывает на неё.

— Готово. Снимайте плед.

Настя медленно убирает ткань, выпрямляется. Лицо фотографа бледнеет, в глазах мелькает ужас.

— Боже… — вырывается у него.

— Снимайте, — глухо говорит Настя.

Он быстро делает несколько кадров, и я провожаю его к двери.

— Сестра?

— Нет, лучшая подруга. Она удивительная, сильная…

— Вижу. Но в следующий раз предупреждай заранее.

— Я же сказала…

— Да, но я не ожидал… Сколько она такая?

— Двадцать два года.

— Жуть… Бедная девочка.

Я протягиваю деньги. Он машет рукой:

— Через час приходи, фото будут готовы.

Возвращаюсь к Насте. Она снова на балконе, в пледе, плечи дрожат — плачет. Я обнимаю её, глажу по голове, укачиваю, как ребёнка.

— Ничего, Насть. Всё проходит, и это пройдёт. Смотри, листья в парке уже жёлтые. Хочешь, сбегаю за твоими любимыми кленовыми? Или за мороженым? Устроим праздник?

— Мороженое в холодильнике, Кать. Ешь… Мне не хочется.

Десять лет назад я шла по знакомому коридору больницы в Москве. Встречные медсёстры, врачи, санитарки улыбались мне, я со всеми здоровалась.

На посту сидела пожилая медсестра:

— Катя, сколько дома была? Месяца четыре? Опять на операцию?

— Ага, Валентина Ивановна. Надеюсь, в последний раз.

— Посмотрим, куда тебя определить… Первое отделение на ремонте, у нас тесно. Даже в детской кроватки вплотную стоят.

Я заглянула в детскую через стекло. Десять кроваток вместо шести, все заняты.

— Есть место в двенадцатой. Пойдёшь?

— Полубокс? Конечно!

Валентина Ивановна вздохнула, криво улыбнулась.

— Пошли. Там девочка хорошая, Настя Соколова. Ваши ровесницы. Только… к ней привыкнуть надо. Она тоже обгорела. Сильно.

— Подумаешь, обгорела. Видали и не такое.

Двенадцатая палата — почти люкс. Душ, туалет, маленький холодильник, две удобные кровати. Можно даже телевизор поставить.

Я вошла. Моя кровать у двери была свободна. У окна сидела фигурка, укутанная в одеяло с головой. Медсестра включила свет, помогла разобрать вещи. Девочка молчала, выглядывая из-под одеяла. Видны были только глаза.

— Настенька, это Катя. Она добрая, вылезай.

Медсестра потянула одеяло. Я замерла. У Насти не было лица. Ни волос, ни ушей, вместо носа — дырочки, губ почти не видно. Шею поддерживал поролоновый воротник. Щёк не было — сплошные рубцы, как у меня на спине и ногах. Но мои шрамы скрывала одежда. А её…

Её глаза — огромные, тёмно-карие — казались чужеродными на изуродованном лице.

Я собралась, подошла и сказала:

— Привет, рада познакомиться. Будем дружить?

Голос Насти был глухим, слова неразборчивыми. Привыкнуть к ней было непросто. Но она поражала: знала английский, писала детские рассказы, разбиралась в искусстве.

К вечеру я почти не замечала её внешности. Пять лет в больницах научилиНастя тихо взяла меня за руку, и в этом молчаливом жесте было больше тепла, чем в тысячах слов.