«Это не его ребёнок!» — кричала свекровь. Но он вернулся с кольцом… Слишком поздно

«Это не его ребёнок!» — вопила свекровь. А потом он пришёл с кольцом… но время уже утекло.

Тот вечер врезался в память навсегда. До сих пор дрожь пробегает по коже при воспоминании. Я готовилась, как к великому празднику: свечи, лёгкий салат, его любимая запечённая форель, белое вино. И главное — новость. Та, что перевернёт всю мою жизнь.

Мне было всего девятнадцать. Мы с Тимуром жили в Нижнем Новгороде, снимали маленькую квартирку на отшибе. Встречались почти год. Он осыпал меня розами, называл «своей судьбой», клялся, что никогда не оставит. Я верила. Строили планы — наивные, юные, когда кажется, что одной любви достаточно.

И вот я говорю:
— Тимур, ты скоро станешь отцом…

Он замер. Лицо исказилось.
— Чего? Что ты сказала?

— Я беременна, — прошептала я, всё ещё ждала восторга в его глазах.

Но в ответ рванул гром. Грубый, яростный.
— Это не мой! Ты совсем охренела? Я к такому не готов! Убирайся со своим животом!

Хлопнул дверью. И растворился.

Я звонила — он не брал трубку. Потом меня просто заблокировали. Было муторно, страшно, пусто. Но больнее всего было оттого, что человек, с которым я хотела прожить жизнь, в одно мгновение стал чужим.

Решила поговорить с его матерью. Вера Степановна встретила меня на пороге своей квартиры в Дзержинске. Даже не пустила за порог — стояла в засаленном халате, руки на бёдрах, глаза ледяные.
— Пошла вон, — прошипела она. — Хватит морочить голову моей семье. Этот ребёнок не от Тимура! Ты просто хочешь на шею сесть! У моего сына жизнь серьёзная, он не обязан разгребать твои ошибки!

Я стояла на лестничной клетке, и сердце крошилось, как сухая глина. Ни капли сочувствия, ни проблеска человечности. Только оскал.

Но даже тогда не возникло мысли избавиться от малыша. Он уже был во мне. Мой. Настоящий. Почему он должен страдать за малодушие взрослых?

Прошло три года. Я родила. Назвала сына Глебом. И теперь, когда он просыпается, смотрит на меня и смеётся, я целую его в макушку и шепчу спасибо судьбе, что не сдалась. Да, было тяжело. Работала по ночам, шила на дому, стирала в тазике, ела одну гречку. Но Глеб — мой свет. Моя вселенная.

А несколько дней назад… раздался звонок в дверь. На пороге стоял Тимур. Тот самый. Но уже другой — с потухшим взглядом, с морщинами у глаз.

— Можно поговорить? — выдавил он.

Оказалось, попал в страшную аварию. Выжил, но… теперь детей не будет. Доктора развели руками. Невеста ушла, не дождалась. И тут он вспомнил про меня. Про сына. Про то, как «потерял всё».

— Я хочу быть рядом, — говорил он. — Жениться. Заботиться о вас. Воспитывать Глеба. Исправить то, что натворил.

Я смотрела на него и слышала в ушах тот самый хлопок двери, который разорвал нашу жизнь. Видела его лицо, искажённое злобой тогда, в тот вечер. Вспоминала, как лежала ночью, гладила живот и молилась, чтобы малыш родился здоровым. Как рыдала в подушку, когда Глеб впервые сказал «мама». И просто… закрыла дверь. Без слов. Без слёз. Без упрёков. Всё уже было сказано.

Теперь его звонки летят в пустоту.

Может, кто-то скажет — надо простить. Дать второй шанс. Но у меня есть сын. И он заслуживает отца, который любил бы его с первой секунды. А не того, кто приползает, когда других выходов не осталось.

Как думаете, я правильно сделала, что не впустила его обратно?