«67 лет в одиночестве: мольба о помощи, которой нет»

«Мне 67, и я одна в этой пустоте. Дети отворачиваются, будто я призрак, а не мать. Говорят: «Живи своей жизнью, мам», но какая у меня жизнь?»

Тихоновой Людмиле Петровне снятся кошмары: её комната в хрущёвке на окраине Нижнего Новгорода растёт, как чёрная дыра. Плита стынет, часы бьют трижды в одно утро, а фотография покойного Семёна Ивановича шепчет: «Беги».

«Я бьюсь в их двери, как осиротелая ворона. Сын Артём с женой Дашей строят новый дом в Балашихе, но мне там места нет. Дочь Иринка смеётся: «Мама, ты же крепкая, справишься!» — а сама заворачивает в фольгу пирожки, чтоб я не забыла их разогреть…»

Единственный, кто её слышит — кот Маркиз, слепой, как будто высмотрел все её слёзы. Он трётся о валенки, принесённые с кладбища, и воет на луну, которая в Нижнем почему-то всегда квадратная.

Психолог из Железнодорожного района говорит, будто читает по бумажке: «Важно найти круг интересов. Вязание. Пение. Группа «Сударушки» в ДК Железнодорожников ждёт!» Но Людмила знает правду — эти клубы полны таких же забытых старух, что шепчутся о могилах и пересчитывают рубли на лекарства.

Раз в месяц фантазия оживает: дочь везёт её в ТЦ «Фантастика», где Людмила трогает шубы из искусственного соболя и представляет, будто внучка Алинка просит: «Бабушка, останься с нами!» Но потом ребёнок кричит: «Хочу «Макдак»!» — и зеркальный лифт увозит их навсегда вверх.

По ночам Людмила выходит на балкон, где сохнет бельё, как призраки прошлого. Соседка снизу, бывшая учительница, стучит шваброй в потолок — это их единственный диалог.

«В 67 жизнь не кончается», — пишут в газетах. Но никто не добавляет, что иногда она превращается в долгое ожидание звонка, который раздастся ровно через три секунды после того, как ты возьмёшь трубку мёртвыми пальцами.

А Маркиз тем временем спит в коробке из-под «Балтики», мечтая, вероятно, о той миске сметаны, что Людмила поставила ему… когда? Вчера? Или в прошлой жизни?