Яд зависти

На окраине тихого уральского городка, затерявшегося среди лесов, была улица, будто застывшая в прошлом. Дороги — разбитые, автобусы — раз в полдня, жителей — раз-два и обчёлся. Но в последние годы всё переменилось: сюда потянулись горожане, уставшие от городской суеты. Дома раскупали один за другим — кто ремонтировал, кто сносил под корень, чтобы построить новый, с размахом.

Иван и Надежда тоже решились на переезд. Старый домик в глубине улицы достался за копейки, а городскую квартиру оставили дочери. Отремонтировали, двор вымостили плиткой, разбили цветник — как мечтали. Зять привёз из питомника молодую сосёнку. Посадили её у забора — чтобы всем было видно.

Сначала деревце еле держалось, будто не хотело приживаться. Но Надежда с Иваном не сдавались — подкармливали, поливали, разговаривали с ним, как с ребёнком. И однажды сосна ожила. Не быстро, но уверенно. Первую же зиму украсили игрушками, внуки сфотографировались — и с тех пор каждое Рождество вокруг неё собиралась вся семья.

Прошло два года, и сосна стала настоящей красавицей — высокая, стройная, с густой хвоей. Летом вокруг неё цвели цветы, и супруги мечтали поставить скамейку, чтобы отдыхать в тени. Но однажды утром Надежда вышла во двор — и остолбенела. Сосны не было. Только пень. А чуть поодаль, у мусорного бака — брошенное деревце.

Ужас. Слёзы. Гнев. Кто мог вот так, среди лета, не в праздник?

Иван, стиснув зубы, пошёл к соседке напротив — Агафье Степановне. Та давно косилась на них с досадой. Дом у неё старый, родительский, но ухоженный. Сама она вдова, дети навещали редко. А новые соседи словно бельмо на глазу.

— За что же так злобно, Агафья Степановна? — спросил он без злобы, но с болью.

— Разжились! — огрызнулась она. — И машины, и двор — хоть на выставку! А эта ваша сосна — как нож в сердце. Внуки орут, бегают — покоя нет!

— Так ведь праздник… Семья… — попытался он объяснить.

— А мне что, летом окна держать запертыми, когда ваши носятся?

Он молча развернулся. Дома рассказал жене. Надежда долго молчала, потом вытерла слёзы и прошептала:

— Зависть. Другого объяснения нет.

— Зависть — яд. Мы ведь такие же, пенсионеры. Просто любим, чтобы было красиво. Для себя, для внуков.

Через неделю зять снова приехал и привёз две маленькие сосёнки — невысокие, но крепкие. Одну посадили у калитки, а вторую Иван взял и пошёл… к Агафье Степановне. Хотел помириться, растопить её сердце.

— Не надо мне ваших подачек! — прошипела она. — Сажайте у себя, у меня своё есть.

Иван уже собрался уходить, как из-за забора выглянула другая соседка — баба Катя, лет восьмидесяти, жившая через дом.

— Сосёнку несешь? Возьму, милок. Пусть растёт.

— Вам-то зачем, Екатерина Петровна? Вы же одна…

— А пусть растёт. Может, после меня дом добрым людям достанется — пусть и деревце помнят.

У Ивана комок в горле встал. Они с Надеждой сами посадили сосёнку для бабы Кати, объяснили, как ухаживать, пообещали помогать. А потом Надежда напекла пирогов — хотела занести Агафье Степановне, помириться.

Но Иван остановил:

— Не надо. Скажет, что отравлено. Лучше я скажу, что камеру поставили. Теперь каждый угол двора под наблюдением.

И правда — камеру установили. Иван подошёл к соседке и спокойно, но твёрдо сказал:

— Теперь у нас видеонаблюдение. Если что — сразу в полицию. Это вандализм, статья.

Она ничего не ответила. Только глаза бегали.

С тех пор ни мусора у забора, ни злобных взглядов. Тишина. А новая сосна растёт. А старая — осталась в памяти. Как символ доброты, простоты — и той зависти, что калечит души.