Яд зависти

В глубинке Урала, на отшибе тихого городка, стояла улица, позабытая временем. Дорога — в колдобинах, автобусы — редкость, жителей — раз-два и обчёлся. Но в последние годы всё переменилось: сюда потянулись горожане, уставшие от суеты. Дома скупались один за другим — кто подлатывал, кто сносил, возводя на их месте добротные терема.

Сергей Иванович и Елена Васильевна тоже решились на переезд. Домишко в конце улицы обошёлся недорого, а городскую квартиру оставили дочери. Отремонтировали, двор вымостили, разбили цветник — как мечтали. Зять привёз из питомника молоденькую ёлочку. Посадили у калитки, чтобы радовала и хозяев, и прохожих.

Сначала деревце чахло, будто не хотело приживаться. Но супруги не отступали — холили, лелеяли, разговаривали с ним, как с ребёнком. И однажды ёлка потянулась вверх. Неспешно, но уверенно. Первую же зиму украсили гирляндами, внуки сфотографировались у неё — и так пошло: каждое Рождество под её ветвями собиралась вся семья, смех, огни, уют.

Через пару лет она стала настоящей красавицей — стройная, пушистая, с мягкими иголками. Летом вокруг неё зеленела трава, и супруги подумывали поставить скамейку, чтобы по вечерам отдыхать в её тени. Но однажды утром Елена Васильевна вышла во двор — и остолбенела. Ёлки не было. Только пенёк. А чуть поодаль, у мусорного бака, валялось некогда любимое деревце.

Шок. Слёзы. Горечь. Кто мог сотворить такое — не зимой, не в праздник, а посреди лета?

Сергей Иванович, сжимая кулаки, направился к соседке через дорогу — Марии Петровне. Та давно косилась на них с недовольством. Дом у неё старый, родительский, но ухоженный. Сама она вдова, сын наведывался редко. А новые соседи — словно нож в сердце.

— Зачем же так, Мария Петровна? — спросил он без злости, но с болью.

— Ах, разбежались! — огрызнулась она. — Две машины! Двор — хоть на картинку! А эта ваша ёлка — как заноза в глазу. Внуки орут, бегают — покоя нет.

— Да это же праздник был… Дети радовались…

— А мне летом окна закрывать, что ли, когда ваши под окнами галдят?

Он молча развернулся. Дома рассказал жене. Елена Васильевна долго молчала, потом вытерла слёзы и тихо сказала:

— Зависть. Иначе не объяснить.

— Зависть — хуже яда. Мы ведь такие же пенсионеры. Просто любим красоту. Для себя и для внуков.

Через неделю зять снова приехал — привёз две маленькие ёлочки, крепкие, с корнями. Одну посадили у калитки, а вторую Сергей Иванович взял и пошёл… к Марии Петровне. Хотел примириться, чтобы хоть капля добра пролилась в её сердце.

— Не нужна мне ваша милость! — прошипела она. — Сажайте у себя, у меня своё есть.

Он уже поворачивался, когда из-за забора выглянула другая соседка — бабушка Валя, лет восьмидесяти.

— Ёлочку несешь? Возьму, родной. Пусть растёт.

— Да вам-то зачем, Валентина Семёновна? Вы ведь одна…

— Так пусть будет. Может, после меня дом хорошим людям достанется — и ёлочку эту вспомнят.

В горле у Сергея Ивановича застрял ком. Они с Еленой Васильевной сами посадили деревце у бабушки Вали, научили её ухаживать, пообещали помогать. А дома Елена испекла пирогов — хотела отнести Марии Петровне, попробовать сгладить обиду.

Но Сергей остановил:

— Не надо. Скажет, что отравили. Лучше я предупрежу: камеры поставили. Теперь каждый шаг на участке записывается.

И правда — камеры уже работали. Он подошёл к соседке и спокойно, но твёрдо сказал:

— Теперь у нас видеонаблюдение. Повторится такое — заявление в полицию. Это уже статья, Мария Петровна.

Она ничего не ответила. Только глаза бегали.

С той поры ни мусора у забора, ни злобных взглядов. В дом вернулось спокойствие. А ёлка… Новая ёлка росла. А старая осталась в памяти. Как символ доброты — и той зависти, что уродует душу.