Когда бабушка и дедушка были рядом, я считал их своей настоящей семьёй.

Пока жили мои бабушка с дедом, считал их главной семьёй.
Почему?

Мать вечно пропадала в хлопотах о матерях-одиночках — работала соцработником. Отец же, творческая душа, метался между театром, живописью да прочей ерундой, пока вовсе не сгинул в житейских волнах.

Любила ли она меня? Да, но порывисто, урывками. Раз в неделю примчится к нам в деревню, нагруженная продуктами да гостинцами. Обрушит на меня шквал жарких поцелуев, отобедает с дедом под рюмочку (бабка глаза в пол опустит, скатерть разглаживает), наболтает о делах — и снова исчезнет. На неделю, а то и дольше, если «завал» на работе.

А мы с «предками» продолжали жить размеренно: бабушкин огород, дедовы лесные вылазки, их бесконечные разговоры за вечерним самоваром о былом.

Бабка моя — статная, величавая. До седин коса густая, которую каждую субботу после бани расчёсывала полукруглым гребнем — ещё прабабкиным. Дед — сухопарый, весь в морщинах, будто кора старой сосны. Рубаха на нём всегда отглажена, хоть под воротник загляни — чистота!

«Мужики у нашей Марфы — чисты, как стеклышко!» — соседи говорили. Я потом в школе долго не мог понять: почему «вульца» вдруг стала «улицей»?

Кого любил больше? Да они для меня сливались в одно целое, пахнущее щами да махоркой, парным молоком и сеном.

Проснёшься утром — над тобой дедово лицо, словно икона в киоте. Губы шершавые шепчут:
«Вставай, Николаша! Баба Катя пирог с капустой испекла. А в лесу ёж нас ждёт — новую байку расскажет».

Целует в щёку мельком, щетиной колется. Я нытьё завожу:
«Не-е-ет, деда-а! Спать хочу… И пирог чтоб с вишней!»
«Щас исправим!» — кричит он в сторону кухни:
«Кать! Внук наш варенья захотел! Слышь?»

Из сеней бабушка выглядывает:
«Да уж настряпала, в вазочке малиновое! Живо за стол!»

Умываюсь под их присмотром. Бабка полотенце держит с вышитым зайцем (крестиком!), дед ворчит: «Давай-ка, сам утру!»

Завтракаем с дедом. Бабка вокруг крутится, подливает щи, подкладывает блины. Потом встаём, бурчим:
«Спасибо, мать…»
«Ага, баба…» — и на крыльцо покурить выходим.

Дед дымит, я рядом ёжусь, руки по-взрослому на коленки кладу.
«Ну что, жить будем?» — спрашивает.
Кивну, не сразу:
«Ага…»

Плюём на окурок синхронно (дед потом мне его под нос тычет — смеётся!), кричим в дом:
«Кать! Ничё не надо? В лес уходим!»
Из глубины доносится:
«Идите! Да грибов прихватите — ужин варить!»

Идём с корзинами (мою дед из лозы сплёл — миниатюрную). Он поясняет: почему у совы глаза круглые, почему отец сгинул, почему мать редко бывает, почему бабка краше всех в деревне, а он — «так себе» (сам так говорит).

К полудню возвращаемся — грибы, травы для чая, шишки для растопки. Бабка кормит нас, потом укладывает меня в сенях на лавке — «чтобы обед усвоился». Дед тулупом старым укрывает, сидит рядом, пока не прилетит Синяя Птица — спросит: «Николаша, бабу с дедом сегодня не расстроил?»

Честно в глаза ей смотрю… и просыпаюсь. А на столе — кружка молока с мёдом да каравай свежий.

Потом с дедом дрова колем, забор чиним. Бабка в огород идёт «бездельничать» — а возвращается с свёклой да укропом.

Сейчас я старше их тогдашних лет. Лежу после инфаркта в больнице, думаю: надо выкарабкаться. Чтобы кто-то помнил, как пахнет дым от печки, как шелестит берёза под окном, как звучит дедово: «Жить будем?»