Наказал жену, а остался у разбитого корыта

Лёша решил проучить жену, но в итоге остался у разбитого корыта.

После повышения Алисы в московском банке её будто подменили. Из мягкой и домашней она превратилась в резкую, вечно недовольную. Лёша лишь разводил руками: «Что за приступы? Раньше всё устраивало». А она сыпала упрёками: почему посуда не помыта, почему сын забыт, почему ужин не готов. А он только отмахивался: «В хрущёвке на окраине Подольска дел для мужика нет. Ремонт свежий, техника исправна. А у плиты стоять — не по-мужски». Как-то попросил солянку, на что получил: «Порежь овощи — тогда сварю». Он вспылил: «Сама управляйся! Ты же женщина!»

Алиса задерживалась допоздна, а сына из сада забирали последним. Лёше жаль было малыша, но самому идти? Вдруг заставят стул чинить или шторы вешать?

Ему казалось, жена его больше не ценит. Ворчал: «Ну зачем тебе это повышение? Сидела бы в отделе — и ладно». Алиса лишь пожимала плечами: «Хочешь, чтобы я ушла? Забирай должность начальника, получай сотни тысяч — я тут же брошу работу. Но на твои сорок тысяч мы не протянем. Моя мать раньше помогала, теперь у неё свои дела». Лёша злился: «Опять ей ремонт в голову ударил!»

Сам он по карьерной лестнице карабкаться не собирался. Видел, как шеф сутками пропадает в офисе, и думал: «Нет уж, дудки. Я отработал — и свободен». Но чем чаще Алиса пилила его, тем громче урчало в душе: «Раз хочет быть главной — пусть узнает, каково это». Стал задерживаться на работе, а потом завёл роман с бухгалтершей Ирой. Та была простая, не красавица, но с пышными формами, тёплым голосом и вечными домашними пирогами.

У Иры был сын, но Лёшу это не смущало. С ней он чувствовал себя героем: мягкий плед, сытный ужин, взгляд, полный обожания. Встречались всё чаще. Тем временем Алисина мать взяла заботу о внуке на себя — у дочки важный проект. Лёша злорадствовал: «Отлично. Она не кормит, а я не голоден. Ира и накормит, и приласкает. Справедливо». Вот только у Иры были условия. Если Лёша приезжал без коробки конфет, духов или пары тысяч «на миленькое» — ужин становился скромнее, а ласки — скупее.

Его это настораживало, но он утешался: «Ничего. Ей не нужна любовь — лишь знаки внимания. Зато Алиса, когда узнает, как я ухожу, сразу запоёт иначе». Когда же Ира, не моргнув глазом, попросила деньги на шубу, Лёша понял — пора заканть этот фарс.

Он ввалился домой, дождался Алису и, сверкнув глазами, объявил:
— Всё, хватит. Я мужик! Хочу горячий ужин, чистые носки и порядок. Приходишь раньше — могла бы и суп сварить. Или руки отсохли?

Алиса молча сняла пальто, поставила сумку и устало спросила:
— Это всё?

— Нет! — пафосно заявил он. — Я ухожу! К той, кто меня ценит! Вещи собрал — и свободен! Гуляй одна!

— Правильно, — кивнула Алиса. — Вали. Надоело нянчиться с лентяем. Квартиру оставляешь. Ипотеку я одна платила. Адвокат докажет — ты не вложил ни рубля.

Его будто обдали кипятком. Где слёзы? Где мольбы? Он ждал, что Алиса вцепится в него, будет умолять остаться. А в ответ — холодный расчёт.

Стиснув зубы, он схватил сумку и рванул к Ире. Уверенно постучал: «Родная, теперь мы вместе. Навсегда!» Та открыла, окинула его взглядом и скрестила руки:

— С чего ты взял, что я тебя звала? У меня ребёнок, съёмная однушка, зарплата — гроши. Ты не решение, а обуза. Не готов пачку в месяц приносить — катись отсюда.

Дверь захлопнулась. Он замер на площадке — с сумкой, растоптанной гордостью и пустыми карманами. Никому не нужный. Ни жене, ни любовнице. Впервые за годы — по-настоящему один.