Не доверяйте внешним впечатлениям

В деревне Заречной, затерявшейся среди рязанских полей, бабу Матрену не жаловали. Сама она людей избегала, да и то слово слабое — презирала, и в этом селяне сходились единогласно. Здоровьем Матрена могла тягаться с рабочим быком: плечистую, высокую, выше иных деревенских мужиков, она заставляла их задирать головы, чтобы встретиться взглядом. Но взгляда этого никто не искал — на приветствия она не отвечала, бурчала себе под нос и шла мимо, не поднимая глаз. Вернее, не опуская — рост у неё был былинный.

Жила Матрена в центре деревни, в старом доме, который, как помнили старики, сложил ещё её дед. Двор окружал глухой забор, такой высокий, что заглянуть за него осмеливались единицы. Баба Матрена была скорой на руку. Как-то летней ночью подгулявшие парни из любопытства полезли на забор — посмотреть, как живёт эта чудачка. Матрена, заметив их в окно, вышла на крыльцо с дедовским ружьём и, не говоря ни слова, выстрелила в воздух. С тех пор её двор обходили за версту.

Хозяйство у Матрены было немалое: куры, гуси, кролики, две коровы. Селяне перешёптывались: «Куда ей столько? Пенсии бы хватило, а она всё копит». Птицу и кроликов Матрена забивала сама, возила на рынок в уезд, где всё распродавала за день. Деньги зашивала в подол и возвращалась в свой крепкий дом. Из коровьего молода делала творог и сметану по старинке — дорогие, но, поговаривали, в городе у неё были свои покупатели. Птица — откормленная, кролики — упитанные, яйца — крупные, всё без обмана. Матрена цену не сбивала, но товар расхватывали в миг.

Когда в деревне заговаривали о ней, старики качали головами: Матрена всегда была суровой. Мать её померла, когда девочка ещё ползала по избе. Остались они с отцом — таким же могучим и угрюмым. Через пару лет он привёл мачеху из соседней волости, но та, прожив месяц, сбежала с узелком на станцию. Шёпотом говорили, что из-за Матрены та не прижилась. Так и жили отец с дочерью вдвоём. Когда Матрена подросла, отец ушёл в город на заработки и пропал. Убили ли его, уехал ли — никто не ведал. Матрена осталась одна. Навсегда.

Замуж она не вышла. «Кто такую-то возьмёт?» — судачили по вечерам. Годы шли, люди умирали, рождались новые, а Матрена будто застыла. Даже седина её не тронула — голову всегда повязывала платком, из-под которого торчали лишь массивный подбородок, орлиный нос и густые чёрные брови, будто вырубленные топором.

Однажды зимней ночью у соседей, Петуховых, загорелась изба. Матрена, без лишних слов, явилась с багром и, пока пожарные добирались, тушила пламя вместе с хозяевами. Она так ловко разбирала горящие брёвна, что избу потом сложили почти из старого леса — мало что успело сгореть. Соседи кланялись в пояс, но Матрена лишь хмыкнула и ушла, не обернувшись.

Когда Матрена умерла, в деревню из уезда приехала заведующая сиротским приютом, Анна Васильевна, с двумя няньками и десятком ребятишек. Селяне, больше из любопытства, чем из жалости, повалили толпой к её двору. Там открылся образцовый порядок: курятник, клетки для кроликов, хлев — всё как в лучших хозяйствах. В избе — чистота, но пустота. Стол, лавка, железная кровать с прогнутой пружиной, потемневший буфет с одной треснувшей тарелкой, ложкой, ножом и глиняной кружкой. У печи — старая лавка, лоснящаяся от времени, а на полатях — аккуратно сложенные вещи. И всё.

На столе лежал конверт, подписанный твёрдым почерком: «Анне Васильевне Мироновой от Матрёны Федотовны Крутиковой». Заведующая вскрыла его и прочла листок, вырванный из общей тетради. Позже она рассказала: двадцать лет Матрена каждый месяц переводила приюту деньги — немалые, они здорово выручали. В записке было написано: «Дом, хозяйство и всё имущество завещаю сиротскому приюту. Дети вины не несут».

Селяне молчали, глядя на опустевшую избу. Кто-то вспомнил, как Матрена, ещё девкой, сидела на берегу реки, глядя на воду, будто ждала чего-то. Кто-то шепнул, что отец её, может, и не пропал, а бросил дочь одну. А она, заковав сердце, всю жизнь несла эту ношу. И только детям, чужим и невинным, отдала всё, что копила…