Неужели я теперь чужая?

Тот день начался с тяжёлого камня на душе. Я стояла на пороге дома своего сына, Дмитрия, и не могла понять, как дошла до того, что должна просить позволения переступить его. В руках у меня был узелок с пожитками, а на сердце — смесь усталости, боли и слабой надежды. Дорога вымотала — целых семь часов в прокуренной маршрутке из Рязани, и единственное, чего хотелось, — помыться, перехватить краюху хлеба и отдохнуть перед тем, как идти на погост к могиле моей покойной матери, Пелагеи Фёдоровны. Но слова, что сорвались с губ, до сих пор жгут: «Митенька, пусти хоть на часок. Обогреюсь, пережду, если твоя Марфа не против, а там — на кладбище схожу, лампадку затеплю. Неужто я чужая стала?»

Дмитрий глядел на меня с каким-то смутным выражением. В его глазах читалось и сыновнее чувство, и неловкость, и даже растерянность. Он кивнул: «Матушка, да что ты, заходи!» Но я-то знала — дело не в нём. Жена его, Марфа, хоть и была отзывчивой, в последние годы будто сторонилась меня. Не то чтобы открыто, нет, но чувствовалось — мои приезды, разговоры о былом, деревенские рассказы её тяготят. И вот теперь я, мать родная, стою на пороге, словно нищая, и молю пустить меня в дом, где вырос мой кровный.

Переступив порог, я старалась не шуметь. Марфа хлопотала у печи, варила щи. Улыбнулась, чаем предложила, но я отказалась — не хотела обузы. Попросилась лишь в баньку. Дмитрий проводил, полотенце подал, приговаривал: «Маменька, не тужи, всё как надо». Но я заметила, как он украдкой глянул в сторону кухни — словно боялся, как бы Марфа чего не услышала. Ещё один нож в сердце. Бывало, мы с Митей душа в душу жили, а ныне я словно гостья незваная, знай своё место.

После бани легче стало. Сидя за столом с миской дымящихся щей, что Марфа всё-таки уговорила меня съесть, я вспоминала, как всё переменилось. Когда Митя был мальцом, я день и ночь трудилась, чтоб ему всего хватало. Жили бедно, но я старалась, чтобы парень не чувствовал нужды. Помню, как он, ещё отроком, клялся: «Матушка, вырасту — тебе хоромы поставлю, жить будешь как купчиха!» Я гладила его по голове, говорила, что мне ничего не надо, кроме его доли счастливой. А ныне он — мужик состоятельный, дом — полная чаша, семья крепкая. А я у его порога стою, словно с прошением.

После трапезы собралась на погост. Главная цель поездки была. Матушка Пелагея пять лет как в земле сырой, и я каждый год наведываюсь — могилу прибрать, лампадку затеплить, постоять, вспомнить её доброту. Дмитрий подвезти предлагал, но я отказалась — хотелось наедине побыть. Шла неспеша, осенний воздух мысли прояснял. На погосте обмела листву, цветы полевые положила, свечу зажгла. Сидя у холмика, мысленно с матушкой беседовала: «Родимая, неужели я сыну своему чужая стала? Или это мне так кажется?»

Вернувшись в дом, заметила — теплее стало. Марфа предложила заночевать, но я отказалась — не хотелось стеснять. Поблагодарила за хлеб-соль, обняла Дмитрия крепко, пообещала вскоре навестить. В его глазах читалась любовь, но и грусть. Может, и он чувствует, что меж нами словно стена выросла?

СаВернувшись в родную деревню, я долго смотрела на старые фотографии и думала, что время лечит, но след материнской тоски остаётся навсегда.