«Невестка открыто заявляет о ненависти ко мне: обвинила меня в разрушении её брака»

«Невестка даже не скрывает своей ненависти»: она позвонила и обвинила меня в попытке разрушить её брак с Дмитрием

Я, Галина Васильевна, простая женщина шестидесяти лет, мать единственного сына. Всю себя отдавала ему, поднимала одна после того, как муж ушёл, когда Диме едва исполнилось два. Работала санитаркой в больнице, брала двойные смены, лишь бы у мальчика было всё — и новая школьная форма, и учебники, и горячий борщ на столе.

Сын вырос хорошим — отзывчивым, воспитанным. Горжусь им. Но сейчас мне кажется, он растерял всё это ради женщины, которая не то что не уважает меня — она даже не пытается скрывать свою злобу. Его жена — Людмила.

С первой встречи она мне показалась… чересчур. Чересчур накрашенная, чересчур высокомерная, чересчур резкая. Когда Дмитрий впервые привёл её знакомиться, я сразу почувствовала неладное — в её взгляде, в том, как она держала спину. Огромные голубые глаза сверлили меня с вызовом, а губы складывались в пренебрежительную усмешку. Но я тогда подумала: может, это мне просто кажется. Сын влюблён — надо попробовать принять её.

Пошли в кафе познакомиться. И тут же я поняла: будет тяжело. Людмила с порога накричала на официанта, потребовала поменять салат, потому что он был «недостаточно эстетичным». Говорила сквозь зубы, будто вокруг одни дураки. А её наряд… короткое платье, которое едва прикрывало, да ещё и с вырезом до пупа. И это — на встречу со свекровью. Я еле сдержалась, чтобы не увести Диму поговорить на улицу.

Списала на нервы, конечно. Но нет. После свадьбы стало только хуже. Дима перестал звонить. Я не лезла, но скучала. Через полгода не выдержала — набрала сама. В трубке — лёд. А в другой раз, когда он сам позвонил, я чётко услышала голос Людмилы: «Брось трубку, хватит с ней трепаться». Она не скрывала, кричала нарочно, чтобы я услышала.

Я не устраивала сцен, но однажды спросила у Димы — в чём дело? Он вздохнул и рассказал. Оказалось, у Людмилы тяжёлое прошлое. В юности был роман, беременность, а потом её бросили. Ребёнка потеряла. Ходила к психологам, лечилась. Сын уверяет, что теперь всё хорошо, просто она «чувствительная». А мне кажется — это не чувствительность. Это злоба. Наглая, ядовитая.

Через неделю после этого разговора Людмила сама набрала меня. Орала. Кричала, что я втихаря настраиваю против неё сына, что лезу в их жизнь, что хочу их разрушить. Я онемела. Я?! Та, что поднимала его одна, без выходных и отпусков, теперь вдруг стала чудовищем?

Дмитрий, как всегда, не вступился. Ни слова. Только повторил своё: «Мать, я взрослый, у меня своя семья». А я кто? Пустое место? Та, что рожала, кормила, ночами не спала — теперь не имеет права даже позвонить?

Живут они в её квартире. Трёшка, евроремонт. Людмила любит упомянуть, что купила сама, без мужа. Понимаю, конечно, своё жильё — это серьёзно. Но разве квадратные метры важнее матери?

Я ничего не требую. Не прошу денег, не лезу без спроса. Просто хочу остаться в его жизни. Услышать, как дела, приехать в гости, обнять. Разве это так много?

Иногда думаю — может, Людмила просто ревнует? Не к Диме, нет. К моей роли в его жизни. Хотя какая теперь роль? Он с ней — живой, яркий, а со мной — словно с начальницей. Будто я чужая.

Но я всё ещё жду. Что он очнётся, поймёт, что нельзя так — вычёркивать мать только потому, что так велела жена. Надеюсь, у них всё будет хорошо, но и ко мне пусть не забывает дорогу.

Я сделала своё дело. Вырастила, поставила на ноги. Теперь — отпускаю. Но всё равно жду. Что вспомнит. Позвонит. Обнимет. Не из чувства долга. А потому что любит.