Память под звёздами: истории наших бабушек

Звёзды над нами: память о бабушках

У меня, как и у всех, было две бабушки. Совершенно разные, но одинаково любящие. Их звали почти одинаково: Анна Фёдоровна, мамина мать, и Антонина Фёдоровна, отцова.

Анна Фёдоровна жила в центре провинциального городка в просторной квартире с высокими потолками, заставленной книжными шкафами и резной мебелью. Отец называл её «городской аристократкой» — утончённой, с лёгким оттенком высокомерия. Она появилась в моей жизни первой. Антонина же была деревенской, простушкой. Мама усмехалась: «Три класса церковно-приходской — чего от неё ждать?» Отец поправлял: «Не три, а семь!» Она перебралась к нам, когда я пошёл в шестой класс.

Когда мне стукнуло семь, Анна Фёдоровна серьёзно заболела. Мама оставила работу и переехала к ней, чтобы ухаживать. Мы с отцом остались в нашей тесной хрущёвке, купленной ещё на деньги деда-профессора. Сначала радовались холостяцкой жизни: отец курил в комнате, а я до ночи смотрел телевизор. Но скоро это надоело. Отцу опостылело варить пельмени, мне — их есть. В итоге мы перебрались к бабушке. Думали — ненадолго, но остались насовсем: на одну зарплату не проживёшь, а нашу квартиру сдали.

Пока бабушка болела, я ходил на цыпочках. Её квартира казалась мне лабиринтом: тёмные кладовки, массивные шкафы, плотные портьеры, за которыми я прятался, играя в одиночестве. Но иногда перегибал палку.
— Уберите этого сорванца! — кричала бабушка. — Совсем ребёнка не воспитываете?
— Вот и воспитывайте, — огрызался отец.
— Я и воспитаю! — грозилась она, но тут же нежно гладила меня по голове.

И воспитала. Меня отдали в школу, а бабушка решила учить меня музыке, уверяя, что у меня абсолютный слух.
— Хоть беситься перестанет, — ворчала она.

Я уныло выбивал гаммы на пианино, считая секунды до конца урока. Отец же направил мою энергию в другое русло — отвёл в секцию самбо.
— Калечите ребёнка! — возмущалась бабушка. — У него дар, а вы…
— А вы спросили, хочет ли он ваш рояль? — парировал отец.

Я не хотел ни рояля, ни самбо. Вообще не понимал, чего хочу.

Когда бабушка поправилась, мама вышла на работу, а я остался на её попечении. Так я и окончил первый класс. Лето стало яблоком раздора: родители решали, куда меня пристроить, чтобы дать бабушке передохнуть. После долгих споров меня отправили в деревню к Антонине Фёдоровне.

Я боялся. Мама пугала её «малограмотностью», Анна Фёдоровна — «деревенской антисанитарией», жирной пищей, речкой, где я утону, грибами, которыми отравлюсь, и лесом, где меня загрызёт волк. Но деревня оказалась раем. Бескрайние поля, пруды, тёмная полоса леса на горизонте. Куры, гуси, коровы — всё, что я видел лишь в книжках. Местные пацаны, по просьбе бабушки, взяли меня в свою ватагу. Носки, аккуратно уложенные мамой, так и пролежали в чемодане — все бегали босиком, не боясь ни грязи, ни коровьих лепёшек.

Антонина Фёдоровна была полной противоположностью Анны. Тихая, с доброй улыбкой, она смотрела на меня так, что сердце замирало. Невысокая, круглолицая, с морщинками-лучиками вокруг глаз, она пахла свежим хлебом и парным молоком. «Голубчик мой, худенький как спичка», — приговаривала она, обнимая меня. Еда была простой, но невероятно вкусной: молоко прямо из-под коровы на рассвете, яичница с сальцем, драники со сметаной, пирожки из русской печи. Я пил молоко, которое в городе ненавидел, и засыпал, счастливый.

Деревенские дни были полны свободы. Я рыбачил с мальчишками, собирал землянику, парился в баньке, где мужики стегали меня берёзовым веником. По вечерам мы с бабушкой сидели на крылечке, отмахиваясь от комаров. Она напевала старинные песни, рассказывала сказки и вспоминала войну. Самое страшное — она потеряла четверых детей от голода и тифа. Я прижимался к ней и шептал, что люблю её и никогда не оставлю.

Лето пролетело как миг. При расставании бабушка плакала, просила прощения. Я клялся вернуться, но на следующий год меня отправили в пионерлагерь. Она писала письма — корявые, с ошибками, полные заботы: «Не похудел ли?» Я пытался отвечать, но слова не шли. Злился на родителей, на Анну Фёдоровну, представляя, как Антонина сидит одна на крыльце, напевая: «Во поле берёзонька стояла…»

И вдруг неожиданная новость: Антонина Фёдоровна едет к нам! Колхоз развалился, её дом пришёл в негодность. Я орал от радости: «Теперь у меня две бабки!» Все волновались, мама вздыхала: «Как уживёмся?» А отец шептал: «Хоть нормально поедим».

Антонина приехала грустная, виноватая, снова просила прощения.
— Хватит нюни распускать! — бодрила её Анна. — Проживём, сколько бог даст.
— Прости, сватья, что в обузу на старости, — всхлипывала Антонина.
— Какая обуза? Места хватит, — успокаивала Анна.

Антонину поселили в моей комнате, чему я радовался, но скрывал, чтоб не обидеть Анну. Удивительно, но бабушки подружились. Анна, хоть и была «язвой», как говорил отец, старалась быть мягче. Они пили чай, размачивая в нём «Раковые шейки», спорили, но без злости. Когда Антонина пекла пироги, Анна ворчала, что это вредно, но тайком уносила по паре себе. Все знали, но делали вид, что не замечают.

Анна подкалывала Антонину: «Фёдоровна, остригла бы свои космы, не в деревне!»
— Где это видано, чтоб бабы в мои годы стриглись? — отмахивалась та, заплетая жиденькую косу.

Иногда они пригубливали наливочку.
— Сватья, по стопарю? — предлагала Анна.
— Ну давай, — соглашалась Антонина.

После рюмочки они хохотали, вспоми— Эх, Фёдоровна, скоро и мы с тобой на небесах балагурить будем, — говорила Анна, а я, сидя в уголке, улыбался, глядя на них и чувствуя, как согревается сердце.