Судьбоносная встреча

Судьба в избе

Глухая деревенька Подъельники, затерянная среди лесов под Костромой, встречала нас студёным рассветом. Наутро предстояло знакомство с будущей свекровью, и я, Василиса, не могла найти себе места. Подруги, уже замужние, пытаясь подбодрить, лишь сильнее напугали:

— Голову выше, ты не с окраины!
— Не давай свекрови сесть себе на шею, сразу покажи зубы!
— Добрых свекровей не бывает, запомни!
— Это ты им честь делаешь, а не они тебе!

Ночь прошла в тревоге, к утру лицо было серым, будто после тяжкой болезни. Мы с женихом, Григорием, встретились на полустанке. Три часа в допотопном вагоне тянулись как вечность. Выйдя на крохотной станции, побрели через заснеженный посёлок, потом углубились в лес. Воздух звенел от мороза, пах смолой и скорым Рождеством, снег скрипел под валенками, а ели, словно старушки, шептались над головой. Я уже коченела, когда вдали мелькнули крыши Подъельников.

У калитки нас ждала сухонькая старушка в потрёпанном ватнике и полинявшем платочке. Не окликни она нас — прошла бы мимо, приняв за корявую берёзку.

— Василисушка, родная, я — Агафья Тихоновна, мать Гриши. Милости просим! — она стянула дырявую рукавицу и сжала мою ладонь с неожиданной силой. Её глаза, острые, как шило, будто видели насквозь. По тропке, пробитой меж сугробов, вошли в избу из почерневших вековых плах. Внутри пахло хлебом и жаром — печь раскочегарили докрасна.

Будто в прошлое провалилась. В сотне вёрст от Костромы — ни водопровода, ни толкового отхожего места, одна дыра за сенями. Радио? Лишь у старосты. Тусклая «лампочка Ильича» едва разгоняла сумрак.

— Мам, давай светлее сделаем, — попросил Григорий.

Агафья Тихоновна сморщилась:

— Не в барских хоромах живём. Или Василиса по темнотам есть не умеет? — но, глянув на моё лицо, махнула рукой. — Ладно, сынок, щас покручу, совсем за хлопотами забылась.

Она дёрнула за проволоку — над столом вспыхнул жёлтый кружок света.

— Голодные, поди? Щей наварила, кушайте на здоровье! — засуетилась она, разливая по мискам густую похлёбку с клёцками.

Мы ели, перекидываясь взглядами, а она сыпала прибаутками, но её взгляд, точнее ножа, резал меня на части. Казалось, подсматривает каждую мысль. Когда наши взгляды пересекались, она тут же бросалась к печи — то хлеба накрошить, то поленьев подкинуть.

— Самоварчик поставим, — защебетала она. — Чай не простой, с лесными травами. Да с малиновым вареньем — хворь изгонит, душу утешит. Угощайтесь, миленькие!

Чувствовала себя в сказке, сошедшей с лубочной картинки. Ждала, что вот-вот раздастся: «Камера, стоп!» Тепло, сытная еда и травяной чай разморили до полусмерти. Хотелось рухнуть на лежанку, но свекровь распорядилась иначе.

— Сбегайте-ка в лабаз, возьмите муки да яиц. Пирогов напечём — к вечеру гости нагрянут: сестры Гриши, Матрёна с Дарьей, да двоюродная Ульяна из Галича с женихом. А я пока картошку со шкварками приготовлю.

Пока мы кутались в шали, она выволокла из-под лавки огромный кочан и, строгая его, причитала:

— Идёт кочан на стрижку, вернётся кочерыжкой.

По деревне шли — все кланялись Григорию, мужики шапки снимали, бабки из-за плетней косились. Лавка была в соседнем селе, дорога — через перелесок. Снег искрился, как сахар, но к вечеру померк — зимний день короток. Вернувшись, Агафья Тихоновна объявила:

— Ну, Василиса, за работу. Я на огород — снег утопчу, чтоб мыши яблони не глодали. Гришку возьму, пусть силушку потратит.

Я осталась один на один с грудой теста. Знала бы, что печь придётся — не взяла бы столько! «Глаза боятся, руки делают», — подзадоривала свекровь. Пироги выходили уродцами: один — пузатый, другой — плоский, у одного начинка лезет наружу, у другого — одна корочка. Намаялась, пока слепила два десятка. Позже Григорий признался: мать испытывала, хозяйственная ли я.

Гостей набилось — яблоку негде упасть. Все белобрысые, глаза, как льдинки, улыбаются, а я за Григория прячусь, как за каменной стеной. Стол выдвинули на середину, меня посадили на кровать с ребятнёй. Кровать скрипит, коленки у меня под подбородком, дети скачут — голова кругом. Григорий подкатил сундук, застелил домотканым — сижу, как царица на троне, на всеобщем смотру. Капусту терпеть не могу, но тут ела за пятерых — до печёнок прожрала!

Стемнело. У Агафьи Тихоновны — топчан за печкой, остальные — в горнице. «В тесноте, да не в обиде», — приговаривала она. Мне, как гостье, выпала честь спать на кровати. Из расписного шкафа, сработанного покойным свёкром, извлекли крахмальные простыни. Ложиться боязно — будто в музейную витрину залезаешь. Свекровь, застилая, бормотала:

— Иди, изба, иди, печь, а хозяйке негде прилечь!

Родня устроилась на полу, на куче старого тряпья с чердака. Ночью приспичило в нужник. Выбралась потихоньку, нащупывая ногами просветы между спящими. В сенях — хоть глаз выколи. Вдруг что-то пушистое ткнулось в голень. Вскрикнула от ужаса — крыса! Все вскочили, хохочут: «Да это же Васька, днём шатался, ночью домой явился!»

В туалет пошла с Григорием. Двери нет — ветхая перегородка. Он отвернулся, спичку зажёг, чтоб я в прорубь не нырнула. Вернулась, рухнула на перину и провалиласьПроснулась под утро от крика петуха — свекровь уже хлопотала у печи, а деревня за окном медленно просыпалась, укутанная в розовый туман.