Теперь я в беде: жизнь рабыней в семье мужа

Вот я в беду попала, вот вам правда — стала рабыней в семье мужа.

В забытой богом деревеньке под Воронежем, где ветер гонит по полям аромат спелой ржи, моя жизнь, начавшаяся с надежды, обратилась в каторгу. Меня зовут Ольга, мне двадцать восемь, а три года назад я вышла замуж за Сергея. Думала — обрела семью, но стала не женой, а прислугой для него, его родителей и всей их родни. Душа рвётся от боли, и я не знаю, как вырваться из этой кабалы.

**Ослеплённая надеждой**

Когда я встретила Сергея, мне было двадцать пять. Он был из соседнего села — статный, с мягким взглядом и тихим голосом. Познакомились мы на празднике урожая, и его рассказы о крепкой семье, детях, жизни, где все друг за друга, пленили меня. Городская девчонка, я мечтала о таком тепле. Через год мы сыграли свадьбу, и я переехала к нему. Тогда ещё не знала, что этот шаг станет моей тюрьмой.

Сергей жил с родителями — Галиной Степановной и Николаем Васильевичем — в просторном доме. Его старшая сестра с мужем и куча родни постоянно наведывались. Я думала, стану своей. Но с первого дня поняла: я здесь не родная, а работница. «Ты молодая, здоровая, вот и трудись», — бросала свекровь. И я, дура, кивала, не ведая, что ждёт впереди.

**Кабальные будни**

Моя жизнь — бесконечный круг чужого труда. Подъём в четыре утра — готовлю завтрак: свёкру кашу, свекрови оладьи, Сергею яичницу. Потом — уборка, стирка, огород. К обеду сваливаются гости — варю щи, жарю котлеты, наливаю компот. Вечером — ужин, мытьё посуды, и только ночью, обессиленная, валюсь на кровать. Без выходных. Без передышки.

Свекровь командует, как полководец: «Оля, ты картошку не так режешь, Оля, полы блестеть должны». Свёкор молчит, но его взгляд говорит: «Ты здесь чужая». Гости мужа даже не здороваются — садятся за стол и ждут, когда я им налью, положу, уберу. Сергей, вместо того чтобы защитить, твердит: «Не перечь маме, она жизнь прожила». Его предательство режет, как нож. Думала, он будет моей опорой, а он стал частью этой каторги, где я — последняя служанка.

**Последняя капля**

Неделю назад я не выдержала. Когда Галина Степановна в очередной раз обозвала мой борщ помоями, а гости оставили после себя бардак, я крикнула: «Я не крепостная! У меня тоже есть голос!» Все замолчали, а свекровь спокойно бросила: «Не нравится — пошла бы обратно в город. Там и грязь сама смывать научишься». Сергей промолчал. Это добило. Я выбежала во двор, рыдая, и поняла — я в капкане. Уйти некуда — в городе нет ни жилья, ни денег. Оставаться — сгинуть.

Я себя не узнаю. Была цветущей, стала — измученная тень. Подруга Надя, увидев меня, ахнула: «Оль, ты как после войны! Беги, пока не поздно!» Но как? Я ведь любила Сергея. Или уже нет? Его молчание, его равнодушие убили во мне всё. Я чувствую, как задыхаюсь, но руку помощи ждать не от кого.

**Тихий бунт**

Теперь я тайно коплю на побег. Откладываю по чуть-чуть — то сдачу с рынка, то на хлебе сэкономлю. Мечтаю снять угол в городе и сбежать от этого ада. Но страх душит: что скажет мать, так радовавшаяся моей свадьбе? Что будет с Сергеем? Как я одна выживу? А ещё боюсь — свекровь с роднёй ославят меня на всю округу. Здесь их слово — закон.

Но вчера, стоя у плиты и слушая очередные упрёки, я мысленно поклялась: вырвусь. Я не скот, не рабочая лошадь. Я ещё молода, у меня есть силы. Может, найду удалённую работу, как Надя, может, вспомню, как мечтала шить одежду. Но я не останусь здесь, где моя жизнь — это чужие приказы и вечный позор.

**Крик души**

Этот рассказ — мой крик о помощи. Я попала в кабалу, выйдя замуж за человека, в чьей семье я — всего лишь бесплатная прислуга. Галина Степановна, Николай Васильевич, вся их родня считают — моё место у плиты и со шваброй. Но я больше не могу. Сергей, которого я любила, предал меня, и это больнее всего. Не знаю, как уйти. Но знаю — должна. В двадцать восемь я хочу жить, а не прозябать. Пусть мой побег станет началом новой жизни. Или концом старой.